Впрочем, оказалось, что плевать в приставшего как банный лист друга тоже не стоило. Он, конечно, не упал как в прошлый раз, но рука повисла плетью.
– Во, Ганс был не прав, у тебя не зубы ядовитые, а слюна! – оптимистично заявил на это Бануш, размахивая рукой как пустым рукавом. – Пошли жжениц подразним, пока я этой рукой ничего не чувствую.
– А потом чувствительность вернется и будешь весь в волдырях, – не согласилась Солунай. Жженицы росли в углу у забора. Кажется, они были целебны и условно разумны. И в то, и в то Солунай верилось с трудом, но Айару обещала время от времени посадить кого-нибудь туда голым задом, и вот эта воспитательная мера работала даже с отъявленными чудовищами вне зависимости от того, были они людьми или нет.
– Но вообще этого мало, – добавил неугомонный Бануш. Солунай думала, что он про жжениц, но друг продолжал. – Ядовитый в наше время каждый второй. Мы и в жизнь не определим по этому признаку. Давай проверим, нет ли у тебя дара голоса как у меня.
– Ты-то не ядовитый, чего меня проверять, – буркнула Солунай.
– Ну мало ли, – туманно ответил Бануш и снова помахал оцепеневшей рукой. – Давай, дай мне задание, но неприятное, чтобы я сопротивлялся!
– Хорошо! – Солунай немедленно заразилась его весельем, как, впрочем, было каждый раз. – Иди и… и поцелуй Айару!
Она расхохоталась, довольная своей идеей. Только вот Бануш словно прислушался к чему-то и с довольной улыбкой покачал головой.
– Неа, совсем не тянет, не твое это, Найка. Но я не могу не отомстить!
Ох, только сейчас, глядя на мелкие острые зубы, блеснувшие в улыбке, она поняла, что попала в расставленную ловушку.
– Око за око! – важно произнес Бануш и ехидно подмигнул. – Иди и поцелуй…
Он сделал паузу и Найка мысленно взмолилась, чтобы друг не назвал директора. Да она умрет раньше, чем он договорит!
А Бануш посерьезнел, глаза его потемнели и уже без улыбки он повторил тем самым голосом:
– Иди и поцелуй Ганса!
И Солунай не смогла противиться ему, как не пыталась. Она шла как во сне, будто со стороны смотрела на себя, пока путь её вел во двор и в сторону убежища старого немца. И только когда он сам вышел наружу, заинтригованный их с Банушем продвижением, она воспротивилась и во все глаза уставилась на Ганса, мечтая лишь об одном – чтобы он не вздумал даже подходить ближе. И Ганс послушался. Остановился. Хотя нет, он продолжал идти, просто точь-в-точь как улитка. Медленно.
– Эй, чего это? – возмутился было Бануш и только открыл рот, собираясь повторить приказ, как Найка теперь уставилась уже ему в глаза. Приказать мысленно не идти не успела, как Бануш тоже замедлился, словно муха в густом сиропе. Только совсем нисколько не жужжал.
Найка же, почувствовав наконец свободу от глупого приказа, унеслась обратно в спальню, где и скрывалась до ужина.
А на ужине, когда Бануш корчил ей рожи и показывал большие пальцы вверх, она снова заразилась его весельем и уставилась глаза в глаза самому директору Амыру, который принес хлеб. Хлеб воспитанникам доставался редко и его всегда клали рядом с каждой тарелкой и так мучительно было ждать, когда дойдет очередь до тебя! Особенно старшим, ведь начинали всегда с малышей.
А тут – Найка встретилась взглядом с директором, от которого всегда старалась прятать глаза, смотреть в пол, отвечать односложно, – и он замер. Минуты на две, не больше, может и не заметил бы никто, но Бануш крикнул:
– Налетай! – и как голодные птенцы, дети набросились на короб с хлебом, моментально опустошив его.
Как потом хвалилась Айару, воспитали приютских они хорошо – ни один не взял лишнего куска хлеба, всем хватило. Но сколько же шуму, криков, смеха было! Даже из кухни прибежала Марта посмотреть, в чем дело.
И тут директор отмер.
– Солунай, в башню, – отрывисто произнес он и повернулся к Банушу, безошибочно вычислив зачинщика. – Бануш – отнесешь ей обед.
Найка вскочила с места и бросилась вон из столовой. Слезы жгли ей кожу, казалось, будто она ядовита сама для себя. Нет, её не пугало наказание, кто из средних и старших ни разу не сидел в башне, кроме разве что Жылдыс? Её напугало, что она могла навредить директору. Она не сразу поняла, что это умение может быть опасным. И только то, как на неё посмотрел он, глядя по уровню роста волос, словно что-то знал, она поняла, что натворила.
Тем же вечером, когда она, давясь обедом напополам со слезами и соплями, почти не видевшая из-за постоянного плача, сидела в башне, Александр Николаевич лично поднялся к ней.