Горгона чуть помрачнела, а все соседние головы смолкли. Некоторые даже прикинулись, будто спят.
– Твой отец умер, – наконец произнесла Мерпесса. – Не знаю, любила ли я его, он ведь был смертным человеком. Но с ним было спокойно. С ним никто не знал, кто я, хотя подозрения у соседей, были конечно, да и мои красавицы не любили сидеть под волосами, приходилось носить платки и крутить косы вокруг головы. А когда я его похоронила, мне нужно было вернуться к сестрам. А на островах… стало неспокойно. Я боялась, что не успею вырастить тебя. И, как оказалось, была права.
– Спроси, кто её убил, – проскрежетал голос сверху, и Солунай поразилась, как она могла спутать красавицу Алконост и эту гарпию. Точно гарпия. – Спроси, как убили нас всех!
– Мама?.. – нерешительно спросила Солунай.
– Я не знаю, кто меня убил, – Горгона поджала губы. – На нас не выходят один на один с оружием в руках. Меня подстрелили из снайперской винтовки с корабля, который даже не собирался приставать к берегу. Впрочем, надеюсь, что сестры потопили этих браконьеров. Узнать я это не узнаю, мои смертные сестры давно разбрелись по свету, на острове только дальние родственники, бессмертные. Но и до них скоро доберутся. Человек придумал массу штук, способных испортить жизнь даже бессмертным.
– Это точно, – хрипло захохотала гарпия. Неподалеку что-то согласно зашипела голова нага, но Солунай не понимала этого языка, а спрашивать змеек не хотелось.
Солунай же наконец огляделась чуть тщательнее. Она увидела пустые диски. Рядом с Мерпессой диск носил её имя Кето (и в скобках рукой директора дописано «Солунай»), чуть дальше диск Бануша. Рядом оказалась голова красивой женщины с холодными водянистыми глазами.
– Нет, я не мать мальчишки, я его тетка, – пояснила она, показав острые зубы. – Я предлагала его сожрать, но сестрица всегда была упряма. Сейчас сама кормит рыб.
Солунай поспешно отошла подальше. Надо попросить Александра Николаевича переместить Бануша подальше от такой родственницы. О чем она только думает!
– Если хочешь его получить, то получишь. Или просто разорви его на части, окамени и забудь, – вслед ей произнесла Мерпесса.
Солунай едва не выронила диск, который крутила в руках.
– Ты о ком? – спросила она, чувствуя, как горят уши.
– Какая разница, – если бы у Мерпессы были руки, она бы определенно отмахнулась от дочери. – Я вижу, что твое сердце болит и рвется. Забирай себе то, что тебе принадлежит по праву. Горгонам не отказывают.
– Но… – Солунай растерялась и огляделась. Однако все эти чешуйчатые, лысые, с перьями и без головы согласно кивали, мол, так оно и есть, слушай маму, Кето!
– Но я ядовитая!
– Конечно, ядовитая, – согласилась Мерпесса. – Тебе нужно выпить крови своего избранника, а потом дать ему испить своей. Старый ритуал. Действенный. Только не торопись, если ошибешься, повторить не сможешь долго.
– А если я уже пила его кровь? – совсем тихо спросила Солунай, обмирая от ужаса и восторга.
– Если ты не была влюблена, это не в счет, – наморщила нос Мерпесса. – Не связывать же жизнь с каждым, кого не доел.
Солунай не успела ответить.
Стукнула дверь. Это Александр Николаевич деликатно давал понять, что вернулся.
Он заметил диск в руках Солунай.
– Вот поэтому я и знаю, что Васса жива, – пояснил он. – Если с ней произойдет что-то непоправимое, её голова и дух моментально привяжутся к этому месту. И мы хотя бы сумеем отомстить. Хотя лучше, если мы её найдем.
Помявшись, он добавил:
– Я давно никого сюда не приводил. Просто Мерпессе я обещал показать тебя. Наверное, ты меня считаешь чудовищем. С моей-то коллекцией. Но поклянись никому не говорить. Они на первый взгляд все милые существа, конечно, но действительно опасны.
И снова поднялась волна негодования, хотя… Солунай прислушалась к тональности. Её чуткие уши уловили – чудовища лишь делают вид, что возмущены. Они горды тем, что остаются опасны после смерти. Что могут говорить, общаться. Пусть в коллекции охотника, но оставаться частью себя.
– Вовсе вы не чудовище, – Солунай нахмурилась. – Но я не понимаю. Вы, получается, продолжаете уходить в мир за пределами заповедника. Один?
– Да, – Александр Николаевич поморщился. – Иногда дети и правда сами уходят из заповедника, но таким как Васса или ты там делать нечего. Лучше бы нутро мира было вовсе закрыто на выход. Потом что из большого мира к нам приходит зло.
– Не понимаю, – призналась Солунай. – Разве не чудовища – зло?