К моему удивлению, сороки вели себя в тростниках удивительно тихо. Ведь всем известно, что сорока — беспокойная и крикливая птица, а на этот раз… Кончился подлет новых стаек, разместились в тростниках запоздавшие, коротко прострекотала одна, другая, и вдруг кругом стало опять так тихо, как в самом начале. Сгустились краски зари, одинокая яркая звезда загорелась низко над горизонтом, отражаясь в побагровевшей воде, потом вспыхнула вторая… «Где же появится третья?» — подумал я и, взглянув прямо над собой, сразу увидел десятки звезд: они едва мерцали на всем огромном потемневшем небосклоне.
Оглушительный выстрел моего спутника вернул меня к действительности. Наблюдая за сороками, а потом любуясь зарей, откровенно говоря, я совсем забыл об утках; отсутствие перелета на этот раз меня нисколько не огорчило. Долго после этого я еще продолжал стоять в своей засадке; с каждой минутой становилось все холодней — ноги и руки зябли. Где-то далеко за плесом трещали заросли, порой резкий крик прорезал тишину ночи. Это пасся в тростниках табун диких свиней, дрались секачи-кабаны.
Но вот, шлепая по воде в высоких сапогах, подошел мой спутник.
— Хотел сделать вам удовольствие, — обратился он ко мне, — да ничего не вышло. Как будто назло, нет никакого лету. Никак не могу понять, почему не летели сегодня утки — ведь вчера их было здесь множество?
Я видел, что мой спутник ужасно огорчен неудачей, и пытался убедить его, что для меня не имеет значения, если я возвращусь домой без пары уток, что я и так получил огромное удовольствие, стоя на зоре. Если бы не стрельба по быстро летящей птице, которую, признаться, люблю до страсти, и не хорошие ружья, к которым я также неравнодушен, я бы давно бросил охоту и ограничился наблюдением животных в природе. Ведь убьешь дичину, сунет хозяйка ее в котел — и поминай как звали. А вот то, что увидишь интересное и красивое в природе, запомнишь на всю жизнь, а если выберешь время, то напишешь об этом заметку, и ее прочтут сотни людей, которым интересна и дорога наша природа.
Глава восьмая
У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ
Однажды в конце ноября, когда в Подмосковье клочья серых туч, гонимые холодным ветром, бежали по беспросветному небу, раскачиваясь, стонали березы и сосны и хлестал дождь, я воспользовался отпуском, сел в поезд и укатил на юг. Вот и конечный мой пункт — станция Кюрдомир. Я слез с поезда, сел на попутную автомашину и опять ехал в неизвестную даль, пока многолюдье и городской шум не остались далеко позади.
И пока я совершал переезд, настал декабрь, то есть зима. Но зима без снега, без холода, с ярким голубым небом, с греющим солнцем, с пряным запахом сырой земли, увядающих листьев и прелого тростника.
В легком костюме, с ружьем в руках я не спеша бродил по заросшим берегам извилистой речки; в полдень, когда солнце поднималось высоко над горизонтом и особенно щедро изливало тепло на землю, усаживался отдыхать на берегу в тени группы развесистых деревьев. На сердце было так безмятежно спокойно, а кругом так хорошо, что я часами просиживал на одном месте и мне не было скучно. В высоких тростниках речки, шелестя сухими стеблями, с чоканьем перепархивали камышовки, иной раз звучала неуверенная песенка нашей лесной птички зарянки, тревожно кричала водяная курочка. Стая гусей — белолобых казарок — вдруг с шумом поднималась в воздух и, наполняя его чудным звонким гоготом, резкими выкриками, низко тянула над побуревшими бурьянами и вновь рассаживалась на зеленеющие озимые посевы. Я же издали следил глазами за крикливой гусиной стаей, за перепархивающей маленькой птичкой, за облачком вьющихся над водой мошек. И мне хотелось на всю жизнь запечатлеть в памяти окружающие картины, образы, шелест сухих стеблей камыша, запахи — одним словом, все то, что мне пришлось видеть, слышать и ощущать в декабрьские дни на южной окраине моей необъятной, многообразной Родины. Всего лишь десять дней прожил я в маленьком домике на берегу речки. Но и за этот короткий срок я вволю насмотрелся зимующей птицы, послушал вечерние крики шакалов и неоднократно сталкивался с дикими камышовыми кошками. И чем ближе я знакомился с образом жизни этого зверя, тем больше мне хотелось назвать его иным именем. Уж очень отличается он от своих ближайших родичей. Другие кошки избегают, даже боятся воды, и если их пушистый мех намокнет — чувствуют себя совсем несчастными.