— Вот я и говорю. И потом, мне с вами будет неинтересно.
— Со мной? — радостно удивилась она.
— Вы неинтересный человек, — бросил ей Рябинин поэнергичнее в лицо, в надменную улыбку.
— Почему вы так решили? — не дрогнула ее улыбка.
— Долго объяснять.
А мог ли он объяснить? Те волны, нашептавшие брошенную им мысль, были понимаемы только им. Да и правильно ли понимаемы? Ну, будет ли интересный человек одеваться с такой шикарностью? Захочет ли интересный человек кропить себя в рабочий полдень французскими духами? Будет ли у интересного человека такое спесивое лицо и такой самодовольный голос?
— Я вам не верю, — лениво, а может быть, томно отбросила она неприятное обвинение.
— Почему же не верите?
— Я молодая женщина...
— Но я уже не молодой.
— Я недурна...
— Зато я в очках.
— Я говорю по-английски.
— А я и по-русски ошибки делаю.
— Я играю на пианино...
— А я и на однострунной балалайке не сыграю.
— Я училась фигурному катанью...
— А я и простому, прямолинейному не учился.
— В конце концов, у меня высшее образование и я хороший специалист по криогенным установкам...
— А я ничего не понимаю в этих установках, и мой холодильник до того разболтался, что ходит по кухне.
— Что вы всем этим хотите сказать?
— Только то, что сказал, — нам с вами совершенно не о чем говорить.
Она, словно разрешая недоумение, медленно сняла свою могучую шапку — и открылось лицо, ничем не придавленное сверху...
Рябинин смутно отличал симпатичность от красоты. Возможно, она считалась бы- красавицей, не коробь ее губы жесткие знаки надменности. Темные волосы и короткая, почти спортивная стрижка. Большие серые глаза, которые она то прищуривала, то расширяла, словно хотела испугать следователя. Арочки выщипанных бровей. Тонкий, стремительный носик. Белые худощавые щеки. Крашеные губы, казалось, куда-то тянутся — грешные губы. Она была бы красива, не коробь эти губы жесткие знаки надменности. Впрочем, знаки могли видеться лишь Рябинину.
Ей было лет двадцать пять.
— Вероятно, вы встречаете людей по одежке, — она расширила глаза, и те заиграли стеклянным блеском.
Странная гостья каким-то чутьем уловила источник его неприязни — не женским ли? Но она забыла про лицо, которое ярче любой одежки.
— Кстати, встречать по одежке не так уж глупо, — улыбнулся Рябинин.
— Внешность обманчива, Сергей Георгиевич.
Знает его имя... Могла спросить в канцелярии. Но зачем? Чтобы поговорить.
— Обывательская сентенция.
— Почему обывательская?
— Потому что внешность никогда не обманывает, — загорелся Рябинин, ибо задели его любимое человековедение.
— На шубу мою смо́трите, — усмехнулась она.
— Внешность — это не только шуба.
— Что же еще? Форма мочек ушей?
— Лицо, глаза, мимика, манеры... Для следователя внешность не бывает обманчивой. Да и слов вы сказали достаточно.
Почему он с ней говорит? Нерасшифрованные бумаги ждут его, как некормленные дети. Потому что она спорит, а он не привык бросать начатую работу, не привык отступаться от непереубежденного человека, будь он другом, преступником или вот случайно зашедшей девицей.
— Я забыла... Вы же следователь.
— Ну и что?
— Вам нормальный человек не интересен. Вам этот... урка.
— А кого вы полагаете человеком интересным? Небось, кандидата наук?
— Не обязательно.
— Ну да, но желательно?
— Интересный... Это культурный, энергичный, современный и, может быть, загадочный...
— У вас, разумеется, все это есть?
— А почему бы нет? — спросила она с откровенным вызовом.
Чудесно. За окном хороший зимний день. Допросов нет. Он никуда не торопится и ведет себе неспешный разговор об интересных людях с красивой девушкой, источающей загадочный запах духов.
— Тогда по порядку, — решился и он не отступать от прямоты. — Культурной быть вы не можете...
— Неужели не могу? — она сощурила глаза до ехидно-пронзительных щелочек.
— Вы от всего закрыты самодовольством.
— Видите меня всего полчаса...
Она хотела продолжить, но ее остановила рука следователя, которая взяла карандаш и что-то записала на листке бумаги. Рябинин скосил глаза, обозревая мысль целиком, всю.
«Самодовольный человек закрыт от плохого, но он закрыт и от хорошего».
— Вы не можете быть образованной, хоть и кончили институт, потому что ваша самоуверенность безгранична, как вселенная.
— Чего еще я не могу?
— Упомянутая вами энергия к интересной личности отношения не имеет. Полно энергичных пройдох. Ну, а современность... Я не люблю этого понятия — современный человек.