Где теплая и тишайшая речушка, у которой вместо берегов — согбенные ивы метут неспешное течение своими плакучими ветками? И блесткие звезды на чернущем небе, костерок среди лютиков, в чугуне кипящая вода с солью и крапивой, чтобы раки были красные... Обмелели эти речушки, или мелиораторы их высушили, или усохли они в его душе?
А где сосновые боры, в которых можно было задохнуться от жара, запаха смолы и вереска? Где еловые гривы с пещерным мраком, висячими мхами и Соловьем-разбойником, — жил там Соловей-разбойник, жил. Где болота с громадными буграми, усыпанными бусинами клюквы? Где березовые рощи, куда не ступала нога человека, — чистые, прозрачные, словно кем-то выстиранные и выбеленные?
А где мороженое — нет, не брикеты-пломбиры-стаканчики, которые фасуются где-то на заводе, а толстый диск с неровными краями, зажатый двумя круглыми вафлями, сделанный теткой тут же, на твоих глазах?
А где Маша Багрянцева?
После той пронзительной мысли Рябинин стал жить виновато — как предал друга. И когда деревья мельтешили за окном поезда, когда видел одичавшую в парке траву, когда старушка продавала у метро букет подснежников, когда показывали природу по телевизору, когда место происшествия случалось в лесу, он мысленно шептал себе, им, деревьям: «Я вернусь». Когда, где, как? Но не возвращался, затянутый городом и человеческими отношениями.
Время шло, и Рябинин следовал своим путем — от пользы через любопытство к любви. Проходя парком на работу, он урывал минутку, чтобы постоять у знакомой березы, у никогда не плодоносящей яблоньки, у белой флоксины, у лиственного осеннего подстила... Стоял потерянно, как блудный сын. Когда-то он был с ними. А теперь они его не принимали, он знал, что его не принимают...
Жанна намекающе скрипнула бусами.
— Извините, — спохватился Рябинин.
— Замечтались?
— Да, немножко.
— А о чем? — улыбнулась она.
— Вам интересно?
— Очень.
Он видел, что ей и правда интересно, коли она даже отступила от своего дела.
— О будущем, — соврал Рябинин.
— В работе своего вы достигли... Любовь у вас была...
— Выходит, впереди у меня пусто?
— У меня и то пустота, — почти игриво бросила она.
Нет, от своего дела Жанна не отступилась, да ей от него не отойти, как она ни старайся.
— Что вас интересует в уголовном праве? — спросил он, непроизвольно мрачнея.
— Сергей Георгиевич, под суд когда человека отдают?
— Когда он совершил преступление.
— А доказательства?
— И когда есть доказательства.
— А что считается доказательствами?
— Показания свидетелей, предметы, отпечатки пальцев... Есть целая теория доказательств.
Она помолчала, обдумывая его слова. Рябинин не торопил — ждал зрелого, самоопавшего плода.
— А если нет свидетелей, предметов и отпечатков пальцев?
— Бывают косвенные доказательства... Жанна, мне трудно говорить, не зная сути дела.
Она так резко мотнула головой, что короткие волосы замели голову темным рыхлым сугробиком. Рябинин понял — его дело лишь отвечать на вопросы.
— А если нет доказательств? — повторила она.
— На нет и суда нет.
Жанна опять помедлила, размышляя. Молчал и он — его дело отвечать. Что могло быть у ее мужа? Автомобильный наезд, пьяная драка?
— Сергей Георгиевич... А если что-нибудь случилось после, то это доказательство?
— Не понял.
— До прихода человека...
— Георгия, — вставил он.
— До прихода Георгия все было в норме, а после его ухода что-то случилось. Это доказательство?
Рябинин натужно молчал, как внезапно занемог, пытаясь вспомнить латинское изречение; так и не вспомнив, сказал по-русски:
— После этого не значит вследствие этого.
— Не доказательство?
— Нет, доказательство, но лишь в ряду других.
— А других нет, — заметно повеселела она.
Улыбнулся и Рябинин, сам не зная чему. Видимо, радостному лицу женщины, которое на глазах ожило красотой и надеждой. Задрожали ресницы и взметнулись арочки бровей, готовые взлететь; удивленные губы опять стали грешными; покатые плечи покатились еще женственнее; а щеки, неожиданно худощавые, так и заиграли сдержанной силой.
— Ну, вот и все, — заключил Рябинин. — Жизнь продолжается.
— Я же говорила, что бог-бухгалтер следит за балансом.
— Но ваш баланс, Жанна, еще не раз нарушится, — сказал он, спохватываясь, ибо опять предрекал.