— Вот ради памяти я этого и не сделаю.
— Вы же обещали мне помощь... Любую! Деньги хотели дать...
— Любую, но не противозаконную.
Жанна ничего не сказала — сидела прямо и смотрела перед собой. Но Рябинин понял, что она не видит ни его, ни раскаленной лампы, ни расписанного морозцем окна.
— Я хочу тишины, — тихо выдохнула она.
В кабинете даже батарея утихла.
— Я хочу уснуть и не проснуться...
Лампа горела по-ночному, сонно.
— Сергей Георгиевич, я хочу умереть...
Я хочу умереть, я хочу не проснуться... Рябинин не терпел подобного кокетства. Эти люди, сказав всуе греховные слова, шли домой, ложились и засыпали — до утра.
Жанна открыла сумку, опять замельтешив там скорыми пальцами. Рябинин думал, что она ищет платок. Но скорые пальцы рванули торчащий из сумки какой-то хвостик; рванули, как раскрыли спасительный парашют... В ее руке маятником качался полиэтиленовый мешочек с чем-то белым.
— Сергей Георгиевич, я покончу с собой... Рябинин не понимал, что у нее в руке. Бомба, взрывчатая смесь, цианистый калий, стрихнин...
— Тут сотня снотворных таблеток.
И тогда он испугался, потому что в его практике бывали случаи, когда взбалмошные девицы легко хватались за снотворное. Мысли о своем уродстве, конфликты с родителями, ссора с дружком... У Жанны причина была серьезнее...
Рябинин вскочил и стрелой бросил руку вперед. Жанна отшатнулась, но уголок мешочка он схватил. Они тянули его в разные стороны ожесточенно, пока полиэтилен не разошелся по шву. Таблетки сыпанулись на пол и градинами запрыгали по паркету.
— Дура! — вырвалось у него.
— А что мне делать? — перевела она дух.
Рябинин так и не сел — ходил теперь по кабинету, и таблетки похрустывали под его ногами.
— Дура!.. — уже убежденно сказал он.
Жанна опять заплакала, по теперешние ее слезы были другими — тихими и безнадежными. Рябинин хрустел таблетками, как морозным снегом.
Допросить, доказать, предъявить обвинение, отдать под суд... А вот как вдохнуть жизнь в это запутавшееся существо? Молодость не очень горюет по настоящему, потому что живет будущим. Жанне теперь казалось, что у нее нет ни настоящего, ни будущего.
— Мне жизнь не мила...
— Ах, не мила? — Рябинин подскочил к ней и чуть не прильнул щекой к ее щеке, соединив их дыхания. — Хочешь кладбищенской тишины? Но кладбище не самое тихое место, Жанна...
Она попробовала отстраниться, задетая его страшным голосом.
— Самое тихое место — это морг. На кладбище хоть птицы поют...
Рябинин отвернулся от нее, как оттолкнулся, и вновь пошел хрустеть по кабинету. — Горе у меня...
— Заболела, да?
— При чем тут заболела...
— У тебя рак? Рак у родственников, у близких? Ах, нет. Тогда нет и горя.
— Судить меня будут!
— Это не горе, это неприятность.
Он понимал, что эти слова не для нее, которая, видимо, за неприятность полагала спущенную петлю на чулке. Но других слов у него не было, и помочь он ей не мог, отчего злился еще больше.
Впрочем, он лукавил самому себе — мог бы помочь. Например, снять трубку и еще раз позвонить инспектору Петельникову, своему другу, и попросить — нет, не замять дело и не прикрыть — а лишь вникнуть, вглядеться и вдуматься в собранные материалы. В конце концов, добровольная явка с краденым кольцом... Петельников бы все понял.
Или мог бы придумать ей версию, которых знал сотни. Скажем, завтра является Жанна в милицию, приносит кольцо и рассказывает, как обнаружила его в рукавичке. Или в зимнем сапоге... Попробуй докажи, что кольцо туда не завалилось...
Но Рябинин знал, что не снимет трубку и не придумает ей версию.
— Неужели вам меня не жалко? — спросила она так отдаленно, что ее слова показались эхом.
— Мне маму твою жалко, — вырвалось у него.
Но Жанна этих слов вроде бы не заметила.
— Пусть я ошибаюсь... Но разве у вас не было заблуждений юности?
Рябинин чуть не улыбнулся — им, далеким заблуждениям юности. Да и есть ли они, эти заблуждения? Он не отказался ни от одного из них. А если и отказался, то лишь потому, что с годами поглупел.
— Мои заблуждения были иными.
— Что же мне делать... — сказала она, уже не слушая его.
— Идти с кольцом в милицию и все рассказать.
Рябинин тихо и виновато сел за стол. И чтобы не видеть ни ее, ни своего кабинета, он снял очки и стал их протирать сильно, будто полировал платком вогнутые стекла. Прошла минута, другая, а Рябинин все тер и тер — стекла бы потоньшали, будь его платок абразивным. Когда чистейшие очки он надел и глянул через стол, то увидел надменную, почти незнакомую женщину: глаза прищурены и пусты, арочки бровей вскинуты изломом, губы улыбаются сжато...