— Как здоровье, Раиса Михайловна?
— Здоровье, сокол, не деньги — обратно не вертается.
— А что такое?
— Зуб болит, коньячком вот полощу.
На круглом столе, накрытом камчатой скатертью, посреди горы фруктов высилась початая бутылка коньяка.
— Не пригубишь ли рюмочку-вторую, сокол?
— Спасибо, мне еще летать.
— А кофейку?
Лицо он был официальное, но пришел к ней неофициально, поэтому для беседы выпить кофейку можно. С куском бы мяса.
Она стукнула ладонью в стену. Тут же открылась дверь и вошла молчаливая цветастая девочка с подносом. Ждали его тут или попал к завтраку? Девочка принесла второй поднос, отчего крепкие губы инспектора дрогнули: копченая колбаса, сыр, бутерброды с какой-то рыбкой... Сласти. А пришел он неофициально. Нет, пришел он все-таки по делу.
Инспектор взял горячую чашку, коснувшись еды лишь рассеянным взглядом.
— Раиса Михайловна, есть жалобы, что ваши цыганочки продолжают гадать на улицах...
— У кого ж это языки чешутся?
— Мелкое мошенничество.
— Э, сокол, почему люди не хотят жить красиво, а? Подошла чавела статная да горячая, шаль цветнее луга, серьги блеском душу греют, поцелуйные губы улыбаются... Взяла твою руку, сказала судьбу и попросила за это позолотить ручку. Неужели грех?
— Так ведь обман.
— Э, сокол, обман-то обман, да приятный. А лотерея не обман? Выигрыш то ли выпадет, то ли нет. И с судьбой так. Угадаешь или не угадаешь.
Горячий натуральный кофе. Ковры. Девочка-прислужница. Сладкие речи. Пышная старая цыганка в золоте. Только этого... фимиама не хватает. Где он? В гостях у шахини?
— Ну, а ты, Раиса Михайловна, гадаешь?
— Отчего ж не погадать, если попросят.
— А каков процент попадания?
— Не шути, сокол, с судьбой.
— Говорят, стопроцентное.
— Пусть говорят, сокол: кобыла сдохнет, а язык отсохнет.
— Есть информация, Раиса Михайловна, что предсказываешь ты, в какой магазин, сколько и в какое время поступает дефицит. Интересно, откуда узнаешь?
— Сокол, зря ты едой-то моей брезгуешь...
Кожа желтая, но без морщин. Скулы блестят. Глаза черны, как цыганская ночь. В волосах ни одной седой тропинки. Говорили, что ей восемьдесят. Говорили, что она колдунья. Цыгане ее слушались, как родную мать, да она и была тут матерью и бабкой многих.
— А ты, сокол, пришел не из-за гаданья.
— Как узнала — руку ведь не показывал?
— Соколята твои по квартирам летали.
— Раиса Михайловна, девочку украли...
— Сокол, при твоей работе дурнем быть негоже. Украли дите, так, значит, чавелы? В нашем доме все цыгане работают. Я получаю пенсию. Да, сокол, иногда цыганки гадают. Натура просит. А зачем цыгану чужой ребенок, когда своих девать некуда? Или ты думаешь, мы кровь человеческую пьем?
Желтое широкое лицо неожиданно побледнело, а скулы даже побелели, словно кожа на них истончилась до кости. Глаза полосовали инспектора черным огнем. Волосы сами выскользнули из-под оранжевой ленты и рассыпались по плечам. Она размашистым движением отбросила их с глаз, взяла сигареты и умело затянулась. Говорили, что в той, второй комнате она курит трубку, черную и корявую, как столетний корень.
— А если у меня есть сигнал? — осторожно спросил Петельников.
— Открой свои карты, и я приоткроюсь.
— Девочку увела цыганка...
— Девочку увела блондинка.
Не донеся до губ, инспектор поставил чашку на стол.
— Дальше, — приказал он.
— Все, сокол.
— Откуда знаешь про блондинку?
— Сокол, я узнаю у бога.
— Едем в прокуратуру, — инспектор встал и застегнул пиджак.
— Зачем?
— Для официального допроса.
— Сокол, я скажу там, что ничего не ведаю. Пошутила, мол, с соколом-то...
— Раиса Михайловна, я пришел сюда как человек к человеку. Я не угрожаю, не приказываю — я предупреждаю и прошу. Если это сделала не цыганка, то какой смысл молчать?
— Отвечаю, сокол, как человек человеку. Цыганки ходят по району, цыганята бегают по улицам... Они все видят, и я все знаю. Неужели я отдам цыганят таскаться по судам? Хороша была бы старая цыганка Рая...
Инспектор сел, не сломленный ее доводами, а готовый к долгой осаде.
— Раиса Михайловна, неужели не понимаешь? Совершено преступление, человек об этом что-то знает... Да разве мы отстанем?
Она выпустила дым, как испустила последний дух. Ее лицо потеряло жизнь: оскудел подбородок, стихли губы, на чем-то невидимом остановился взгляд и вроде бы мгновенно потухла сигарета. Она сидела, как шаманка. Петельников ждал, силясь разгадать это представление.