— А чего вам?
— По делу, мамаша, — отозвался Леденцов, деликатно оттесняя ее в переднюю.
— Спросить и кое-что записать, — объяснил Петельников.
— В комнату хотите?
— Хотим, — признался Леденцов.
Она уперлась крепкими темными кулаками в бока. На кистях до самых локтей, белела, мыльная пена. Ее тело до самой шеи закрывал плотный и длинный, вроде мясницкого, фартук. Из-под тугой косынки на лоб вытекла седая струйка волос. Темные глаза, вроде бы не имеющие отношения к ее морщинистому лицу, покалывали инспекторов едким взглядом.
— Тогда скидывайте обувь.
— Леденцов, снимешь ботинки?
— Не могу, товарищ капитан, они казенные.
— Что их, сворую тут? — удивилась хозяйка.
— А там чего, в комнате? — заинтересовался Леденцов.
— Ковер там.
— Да мы, собственно говоря, не к нему, — сказал Петельников. — Мы к Марии Дудух.
— Эва, вспомнили. Она теперь не Дудух, а Романовская.
— Эва! — удивился Леденцов. — А почему так?
— Замужняя теперь.
— А вы ейная мамаша?
— Не ейная, а евойная.
— Где же сама невестка?
— С дитем гуляет.
— Какого полу?
— Кто?
— Не невестка же, а дите...
— Мужеского.
— Спасибо за внимание. Привет ковру.
Они вышли из квартиры, как выкатились.
Свежий, настоянный на придомных сквериках воздух обдал их чисто и прохладно. Но он мог течь и с темного неба, поднимаясь где-то в лесах к звездам и опускаясь тут на уже остывшие бетонные коробки. Инспектора молча дышали им, как пили воду из неожиданного родника.
Петельников глянул на товарища, яркость костюма и прическа которого притушили темный вечер:
— В конечном счете, Леденцов, человека ждут болезни, муки, смерть, вечность...
— Ждут, товарищ капитан.
— А он, человек, знай себе покупает ковры, дубленки, автомобили... Знай себе ссорится, убивает время, смотрит телевизор... Леденцов, да он герой!
— Или дурак, товарищ капитан.
Из дневника следователя. У нас два параллельных телефонных аппарата — в передней и в большой комнате. Услышав звонок, иногда мы с Иринкой одновременно снимаем трубки. И я слышу тонкий и устрашающий голосок:
— Это морг? Позовите мне дядю Васю с третьей полки. Он мне обещал свой глаз на...
— Суздаленков, я тебя узнала, — перебивает Иринка.
Но телефон уже пищит. Иринка угрюмо смотрит на аппарат, раздумывая. Затем берет трубку, набирает номер и кричит тонким и устрашающим голосом:
— Внимание! Морда, морда, я кирпич! Иду на сближение.
С утра солнце блестело неуверенно, но к полудню распалилось. Рябинин шел не спеша, греясь, может быть, уже в последних его лучах.
— Скажите, где тут детский сад? — спросил он старушку.
— А вон, где горит...
Там горело. За низеньким блочным корпусом взметнулся зубчатый кумач огня и стоял недвижно, чисто, без дыма. Там горела осень, там клены горели. И он пошел на этот огонь.
Ребята цветным горохом катались под деревьями. У каждого в руках пламенел неподъемный букет кленовых листьев, а они собирали их, захлебываясь от движений, словно тут рассыпаны были конфеты.
— Вы за кем пришли? — спросил мальчик, растерзанный, как и его букет.
— А я тоже за листочками, — улыбнулся Рябинин.
Мальчишка безмолвно отъял половину букета и протянул ему.
— Спасибо.
— Гражданин, оставьте казенных детей! — крикнула воспитательница, стоявшая у черного кленового ствола.
Рябинин пошел к ней будто стегнутый ее словами.
— Говорите, казенные дети? — глухо спросил он.
— В данное время за них отвечает государство. Я же вас не знаю, гражданин...
— Тогда давайте знакомиться, — все еще глухо предложил он, доставая удостоверение.
Она даже не заглянула в него и, осветив юное лицо почти радостной улыбкой:
— Извините, но иногда подойдет какой-нибудь пьяница...
— А я что — похож? — спросил Рябинин, простив ей «казенных детей».
— Вы похожи на доктора, — она вдруг покраснела, словно этим сравнением могла его обидеть.
— Это из-за очков.
— Нет, у вас такое лицо...
Они сели на скамейку, зажатую двумя кленами. Воспитательнице было лет двадцать. Простенькое лицо, простенькая прическа и простенький на голове платочек. Но живые глаза как бы заслоняли эту простоту веселым любопытством.
— Я и есть доктор, — вздохнул Рябинин.
— Вы же показали книжечку...
— Доктор лечит тело, а я должен лечить душу.
Любопытствующий взгляд воспитательницы отстранился легким недоумением.