— Я навозу не нашел, товарищ капитан, — отстучал зубами Леденцов.
Петельников снял с плитки фырчащий чайник, налил в большую фаянсовую кружку раскаленного чая и протянул инспектору:
— Пей и сходи к ребятам, переоденься.
Леденцов зажмурился, постоял не дыша и выпил осторожно, как живую воду.
— Спасибо, товарищ капитан. Разрешите все-таки доложить... Маршрут у него другой, но цель та же.
Петельников расстегнул карту микрорайона, где три красные стрелы вонзались в одну точку. Леденцов показал четвертый путь — на карту легла и четвертая красная стрела.
— Сколько там домов? — спросил Петельников.
— Штук десять.
— Зачем же он туда ходит?
— Кого-то ищет, товарищ капитан.
— А кого?
— Мы не знаем, — чуть было не икнул Леденцов, потому что коньяк погнал уже горячую кровь к горлу...
— Мы не знаем и поэтому не опознаем, но есть человек, который может опознать.
— Кто, товарищ капитан?
— Иветта Максимова.
Из дневника следователя. Почти все воскресенье Иринка просидела на диване с книжкой, беззвучно шевеля губами. Не звонила, не липла к телевизору, не ходила на улицу... И вдруг закрыла книжку, упала лицом в валик дивана и расплакалась.
— Что с тобой? — испугался я.
— Собачку жалко...
Тургенев, «Муму». Задали внеклассное чтение. Я поднял Иринку и вытер слезы, прекрасные слезы в ее жизни...
В понедельник перед сном я вспомнил:
— Спрашивали про Муму?
— Ага, троечка, — хмуро отозвалась она.
— Почему же?
— Я про Муму поняла, а про Герасима не поняла.
Разве можно ставить школьнице тройку за непонимание рассказа, над которым она плакала?
Бабье лето кончилось в одну ночь — утро проснулось уже осенью. Самая что ни на есть осенняя погода. Мелкий дождь сек проспект, как метель. Порывы сильного ветра бросали капли на стены домов, разбивая их в белесую пыль. Тополя гудели недовольно, как гигантские растрепанные шмели, но листву держали. Так ведь еще и не октябрь.
Он чуть приоткрыл форточку — студеный воздух, очищенный ветром, дождем и тополями, потек в щель. Рябинин прильнул к ней, как к ведру с колодезной водой.
И потерялся, следя за убегающей мыслью...
...Осенью воздух мы пьем, зимой дышим, летом вдыхаем, а весной им задыхаемся...
В дверь постучали.
— Войдите!
Иветта Семеновна Максимова вошла в кабинет, подобно втекающему осеннему воздуху, — свеженькая, с проступившим румянцем, с запахом холода и духов «Нефертити». Она улыбнулась следователю, как старому знакомому:
— Здравствуйте. Я пришла...
— Здравствуйте. Что-нибудь вспомнили?
— Да-да.
Они сели к столу с разных сторон и посмотрели друг на друга нетерпеливыми взглядами — она от желания обрадовать следователя, а он от желания получить информацию.
— Что-нибудь о машине? — попытался угадать Рябинин.
— Нет, о ее внешности.
Сожалеющая мысль о том, что автомобиль не найти, коли в городе их тысячи, шмыгнула в радостном ожидании — внешность преступницы важней автомобиля.
— Слушаю, — он поправил очки и глянул на пишущую машинку, словно та могла уйти, не дождавшись ее показаний.
— Ага... У нее серые короткие волосы.
— Вы говорили, что она в берете...
— Да, в берете, а из-под него торчат короткие серые волосы. И такая стрижка, рубленая...
— Какая?
— Ага, будто она стриглась не в парикмахерской, а так, у знакомой.
Рябинин заложил чистый бланк, и его пальцы, несомые радостью, выстукали строчки не хуже заправской машинистки. На последний удар губы свидетельницы сразу же отозвались своим «ага»:
— Ага, лицо у нее грубое, какое-то землистое. Похожее на плакаты.
— На какие плакаты?
— На медицинские, когда рисуют какую-нибудь холеру в образе женщины.
— Подробнее, пожалуйста.
— Ага... Нос длинный и острый. Лоб узкий, скошенный. Глаза блестят, как у пьяной.
Рябинин печатал — с такими приметами уголовный розыск найдет ее за день.
— Ага, у нее на кисти руки наколка.
— Что изображено?
— Не рассмотрела, но вроде бы гроб или крест.
Неприятное чувство, предшествующее гастритной боли, затлело в желудке. Неужели рецидивистка? Уголовный розыск перекрывал железнодорожные и автобусные вокзалы. А если они вдвоем и у них своя машина... Неужели гастролерша?
— Ага, и у нее золотая фикса.
Рябинин оторвался от букв, задетый недоброй догадкой. Круглое и миловидное лицо свидетельницы, гипсовое ночью, теперь горело каким-то истошным жаром. Она радостно смотрела на следователя, готовая ответить на любой его вопрос.