— То есть?
— Слушаю-с, готов-с, так точно-с.
Рябинину показалось, что инспектор от нетерпения присвистнул: Петельникова тянуло к главному, к разговору о сути преступления, к механику, которого почему-то не было на заводе. Но следователь к этому главному шел исподволь, словно подкрадывался. И все-таки, давимый молчаливой силой инспектора, Рябинин сказал прямо:
— Теперь рассказывайте про хлеб.
— Про какой хлеб?
— Начните с горелого.
— Я ж говорил... Во дворе хлеб горелый рассыпан. Дай, думаю, соберу да кому-нибудь продам на бутылку пива...
— А зачем понесли его в подвал?
— Спрятать пока.
— А в подвале лежал другой хлеб, хороший.
— Я и сам встал обалдевши. Смотрю, ё-мое — гора хлебца навалом. Только начал высыпать, а этот зубр меня клешнями поддел под селезенку.
Рябинин встал, подошел к сейфу, вытащил оттуда черную буханку и положил на стол, на чистый лист бумаги. Хлеб замерцал антрацитным блеском. Башаев прищурился раздраженно, точно следователь сделал что-то неприятное или незаконное.
— Этот хлеб сгорел не в электропечи, — сказал Рябинин.
— А где же?
— Он обожжен паяльной лампой.
— Мне это без разницы.
— У вас нашли паяльную лампу...
— По работе нужно.
— На верстаке нашли корки хлеба...
— Ел.
— На прошлом допросе вы сказали, что хлеба не едите...
— Когда ем, когда не ем.
— Там же нашли сухие корки в копоти...
— А может, я сухарика захотел? — разозлился Башаев. — Могу я сделать себе сухарик, а?
— Отвечайте не вопросом, а определенно.
— Определенно: захотел сухарик и спек путем паяльной лампы.
— Так и запишем в протокол — для смеха.
— Я смеху не боюсь.
Петельников вроде бы ничего не сделал, но Башаев повернул к нему голову с угодливой готовностью. Инспектор тяжело и предвещающе вздохнул:
— Вот что, мужик. Ты здесь туфту гнал про свою сермяжную жизнь, с чего, мол, и начал керосинить. А ведь ты «крапленый», «сквозняком» в молодости согрешил ради трех кусков «шуршиков». А?
— Не понимаю я вас, — неуверенно отозвался водитель.
— Что, жаргон забыл?
— Дела давно минувших дней...
— Конечно, минувших. Но не решил ли ты, выражаясь забытым тобой жаргоном, «слепить нам горбатого», а выражаясь культурнее, «заправить фуфель», что в переводе означает «мазать чернуху» или «гнать туфту»? А?
— Чего?
— Да ни один вор «в законе» не будет темнить, когда взяли с поличным!
— А, так-растак! — опять разозлился Башаев. — Пиши! В подвале хлеб беру на себя. Пиши: хотел вывезти его и забодать за полсотни любителям-животноводам.
— А первая машина? — вновь вступил в разговор следователь.
— Пиши, и тую беру. Две машины, и с концом.
— Где взяли хлеб, кому продавали, как выехали с завода, кто соучастник?
— Э-э, ребята... Тут я помру, а никого не выдам. Один пойду. Не обидно ль? Сам хлеб не жру, а за него страдаю.
Буханка черного хлеба стоит четырнадцать копеек. А это значит: удобрить землю, вспахать, подготовить семена, пробороновать, посеять, вырастить колос, сжать и обмолотить, зерно доставить на элеватор, хранить, с элеватора привезти на мельницу, смолоть, муку привезти на хлебозавод, проделать сложный цикл и выпечь хлеб, готовый хлеб доставить в булочную... Это человеческая сила и время, бензин, электроэнергия, транспорт, машины... И четырнадцать копеек?
Да мне ни один экономист, ни один социолог не докажет, что буханка хлеба должна так мизерно стоить! Пирожное, сладкая фитюлька для баловства оценивается в двадцать две копейки. А вот буханка, которой можно накормить несколько человек, — поди же.
В небольшой комнате, обставленной самым необходимым, двое смотрели телевизор. Она сидела на табуретке, то и дело трогая руками бигуди, словно боялась, что они осыпятся с головы. Он был в выцветшем тренировочном костюме и с газетой на коленях — старое деревянное кресло, собранное из тонких реечек, поскрипывало под ним часто и старомодно.
Экран телевизора иногда рассекала белая прожекторная полоса — тогда она двумя руками ощупывала бигуди, он морщился, а кресло скрипело особенно тягуче.
— Ань, если муж не ест женин обед, то что?
— Пересолен.
Где-то на кухне лилась вода — ее однообразный звук вплетался в бормотанье телевизора, как ненавязчивое музыкальное сопровождение.
— Ань, если жена купила мужу, скажем, ботинки, а он отворачивается...
— От жены отворачивается?
— От ботинок.
— Не его размер.
На кухне стукнула форточка — телевизор отозвался на этот стук своей прожекторной полосой. Он поморщился, она ладонями поправила бигуди.