— Щей похлебаешь?
— Щей... чего?
— Ну, поешь.
— Я при исполнении.
— А вам что — щи запрещено хлебать?
— У хороших людей разрешено, — улыбнулся он, догадавшись, что ему сейчас очень хочется похлебать щей, сваренных этой женщиной.
Мария Сосипатровна принялась степенно хлопотать. Леденцов смотрел на стол, где появлялись предметы и еда вроде ему известные, и вроде совсем другие: старомодные тарелки со смешными рисунками, деревянная солонка, помидоры небывалой величины, гусиные яйца, сахарная картошка...
— У Сантанеихи полюбовник есть, — сообщила Мария Сосипатровна как-то между прочим.
— Это законом не запрещено.
— Полюбовник-то с хлебного завода.
— А как его фамилия?
— Откуда мне знать, полюбовник-то не мой.
— Внешность описать можете?
— Да разве мужика внешность красит?
— А что красит мужика?
— Кем да как работает.
— Ну и кем работает этот полюбовник?
— Главным по механизмам.
Леденцов замер, словно увидел на столе жареного Змея Горыныча.
— Мария Сосипатровна, щи отменяются...
Говорят, что существует более трехсот сортов хлеба. Каких только нет... А какими словами определяют его: вкусный, мягкий, теплый, душистый, ситный, свежий, хрустящий...
Но больше всех мне нравится другое слово — насущный. Хлеб наш насущный...
Женщина оторвала пустой взгляд от пустого окна и повернулась. Бутылочные стекла колко блестели на полу, зеленый лук слегка повял, буханка хлеба казалась черствой... Женщина взялась за веник — второй день не убирается.
Звонок в передней удивил ее. Надежда, которой хватило секунды пути от кухни до двери, отогрела лицо. Женщина открыла запор почти с улыбкой...
— Извините за позднее вторжение, — сказал Петельников.
— Вам кого?
— Николая Николаевича.
— А вы кто?
— Вот мое удостоверение. Утром вас не застал.
— Ребят у бабушки забирала...
Она поверила, не глянув в книжечку, будто ждала этого позднего гостя из уголовного розыска.
— Проходите на кухню, в комнате спят дети.
Инспектор шел, стараясь не наступать на крупные осколки. Окинув взглядом стол, он понял, что тут отшумела какая-то буря.
— Николай Николаевич пировал? — улыбнулся Петельников.
— Нет.
— А кто же — вы?
Она тоже улыбнулась — натянуто, из вежливости. И помолчала, раздумывая, отвечать ли. Инспектор подождал, намереваясь свой вопрос повторить, поскольку ему очень захотелось узнать, кто же так примитивно гулял. Ведь не главный же механик?
— Приятель Николая вчера заходил, — как-то неуверенно ответила женщина.
Петельников хотел спросить, почему же со вчерашнего дня не убирается, но лишь пристально вгляделся в ее лицо — зачем спрашивать?
— Фамилию приятеля знаете?
— Башаев.
— Водитель с хлебозавода?
— Он...
— Что же их связывает?
— Красивая жизнь.
— Башаев... и красивая жизнь? — удивился инспектор.
Женщина зло повела рукой, показывая на стол и на битые стекла:
— Вот для него красивая жизнь.
Петельников сел на подвернувшуюся табуретку — к концу дня ноги принимались гудеть. Но женщина не села, выжидательно замерев посреди кухни. Инспектор встал:
— Мне нужен ваш муж.
— Его нет.
— А где он?
— Наверное, на заводе.
— На заводе его нет второй день.
— Тогда не знаю.
— Жена — и не знаете?
— А вы про свою жену все знаете?
— Я не женат, — улыбнулся инспектор, снимая ее раздражение.
— Вот женитесь, тогда узнаете.
— Тогда я лучше повременю.
Он прошелся по кухне. Уголовное преступление частенько шло рядом с семейной драмой; видимо, человек морально опускается не по частям, что ли, а весь, целиком, как тонет в болоте. Для него, для инспектора, это всего лишь расследование противоправного действия, а для женщины — несчастье...
И, как бы подтверждая инспекторскую мысль, под ботинком пустым орехом хрустнуло стекло.
— Просишь, сигналишь... И никто внимания не обращает. А потом... Что он натворил?
— Так он и дома не ночует? — ушел от вопроса Петельников.
— Уже больше месяца.
— Где же он живет?
— Не знаю.
— Подумайте, где он может быть. Вы же его знаете...
— Я его знала давно.
Инспекторский взгляд остановился на полочке. Рука, почти без его воли, повинуясь подспудной мысли, поднялась и сняла книгу.
— Что это? — глупо спросил он, потому что теперь им командовала она, подспудная мысль, которая вроде бы не управлялась интеллектом.