— Книга, — удивилась женщина.
— Ваша?
— Конечно, моя. Вернее, Николая.
— Николая Николаевича?..
— Это его любимая книга.
— Теперь я знаю, где искать вашего мужа, — уверенно сказал инспектор и поставил «Женщину в белом» на полку.
Вроде бы о хлебе пишут часто. Но где книга... Нет, не о сухариках из корок и не о пирожных из крошек, не о кулинарных рецептах, не о процентах и тоннах... Ведь есть же занимательные книги о камнях, о физике, о животных, об астрономии... А о главном, о хлебе? Была же более века назад выпущена книга «Куль хлеба и его похождения», которой зачитывалось юношество.
Где же сегодняшняя книга, в которой о хлебе было бы все-все, начиная с истории и кончая молекулярным строением; и о сухариках было бы, и о пирожных, и о тоннах с процентами; где эта книга, которой зачитывались бы, как детективом?
Пишется она? Или уже написана? Или ее автор отвратил свой взгляд от земного колоса и, глянув в небо, сел писать о модных летающих тарелках?
От Марии Сосипатровны инспектор Леденцов сразу пошел к продавщице Сантанеевой. Рабочий день кончился, на поселковой улице давно стемнело, но он припас фонарик и лужи миновал успешно — не хотелось мочить уже подсохшие ноги...
Клавдия Ивановна встретила притушенной улыбкой и галантным радушием. Инспектор прикинулся социологом, переписывающим парнокопытных, рогатых, хрюкающих и кукарекающих. Таковых у Сантанеевой не оказалось — даже кошки не держала. Леденцов успел кинуть цепкие взгляды по всем углам и убедиться, что механика тут нет. Провожала Сантанеева еще галантнее.
Инспектор вышел на шоссе, на асфальт, и неопределенно зашагал к лесу, размышляя...
Ведь к дому ее он подошел стремительно, сразу застучал в дверь, которая тут же открылась — убежать или спрятаться механик бы не успел. Тогда откуда заготовленная улыбка, какая-то вымученная галантность, какая-то готовность в глазах... Ждала? Конечно, ждала. Механика. Тогда и Леденцов подождет. Хотя бы в этом ельнике. И он свернул в него, как в яму завалился.
Черная ночь поглотила его, поглотила этот лесок и поселок. Казалось, что мокрая тьма затопила весь мир и нет и никогда не будет солнца; нет и никогда не было ни жарких пляжей, ни теплых стран, ни раскаленных пустынь. Брюки, подсохшие было в избе, мгновенно отяжелели. Некошенная здесь трава, какие-то высоченные дудки с зонтиками стояли в свете фонаря, как тощие Дон-Кихоты. Задетые еловые ветки брызгали водой.
Но через полчаса Леденцов сообразил, что стоит он зря, поскольку прихода механика ему тут не увидеть. С таким же успехом можно найти укромное местечко у дома Сантанеевой. Леденцов раздвинул ельник, добрел до шоссе и облегченно ступил на асфальт, где хоть не было ям и луж. Этот путь был короток — минут через пять он сошел с асфальта и свернул на дорогу, залитую зыбкой торфяной грязью. И пошел медленно, с потушенным фонарем, высоко поднимая ноги и брезгливо топя их в жиже...
Дома Сантанеевой он не увидел, пока не наткнулся на изгородь. Все окошки черны. Рано, часов восемь. Неужели легла спать не дождавшись? Да ведь механик может и постучать.
Инспектор перелез через штакетный заборчик и чуть не вскрикнул — рука погрузилась в самую гущу куста крыжовника. На ощупь, ногтями стал он отыскивать и дергать впившиеся иголки. Потом споткнулся о ведро, которое звякнуло глухо, мокро. Затем была какая-то бочка, вкопанная в землю. Какой-то лилипутский заборчик, какая-то поперечная жердь... Видимо, он попал в ягодный кустарник, и нужно свернуть на пустые грядки.
По вскопанной земле, прибитой дождями, пошлось свободнее. Он сделал несколько шагов и вдруг почувствовал, что перед ним кто-то стоит. Инспектор качнулся вперед, и тут же поля чужой шляпы уперлись ему в переносицу — человек был ниже его. Леденцов мгновенно поднял руку — для обороны ли, для удара ли — но тот поднял свою, и инспекторский кулак хлестнул по рукаву чужого пиджака. Можно было осветить его, но проиграть во времени и показать себя. Поэтому инспектор приемом перехватил его поднятую руку и тут же потерял силу — под тканью ощутилась безмускульная костяная рука. Леденцов отпустил ее и, догадываясь, ощупал голову своего врага — вместо головы холодел чугунок, прикрытый шляпой.
— Идиот, — шепотом обругал себя инспектор, вытирая с холодного лба мелкий пот.
И пошел по участку слепо и тихонько, ногой проверяя каждый сантиметр земли. Добравшись до крыльца, он опустился на какой-то скользкий ящик. Плащ придется отдать в чистку. Или выбросить.
Наступил поздний вечер. Он ничем не разнился от раннего. Может быть, только дождем — теперь он капал сеточкой, редкой, уставшей. К инспектору пришел озноб. Волглая одежда ничуть не грела. А ведь в его рабочем кабинете лежала одежда, припасенная именно для таких случаев — водонепроницаемая теплая куртка и резиновые сапоги. Знать бы, где упасть, соломки бы...