Но были женщины прекрасные, которых он полюбил бы всех, сколько их ни будь; женщины, в душах которых слилась беззащитность с высокими идеалами; женщины трепетные, где простота соприкасаема с мечтами, робость с гордостью, уступчивость с требовательностью; женщины, слабость которых защищена этими высокими идеалами...
Но, может быть, такие женщины и есть самые сильные?
— Вот вам еще одно доказательство, что бога нет, — усмехнулся Слежевский далекой усмешкой, путешествуя по каким-то закоулкам прошлого. — Зачем он соединил таких разных людей?
— Ну, а дальше? — Рябинина сейчас интересовал не бог.
— Я заметался, как запертый в квартире пес.
— Почему заметались?
— От одиночества. Прожил несколько лет с человеком, вроде бы привык, вроде бы не чужой... А человек-то чужой. У меня возникло странное чувство... Будто бы она уехала. Анна уехала и вместо нее живет какая-то женщина. А я скучаю по Анне. Представляете, скучаю по женщине, которая рядом?
Он смотрел удивленными глазами, определяя, удивляется ли следователь. Рябинин нетерпеливо ждал.
— И мне захотелось уехать, — почти выдохнул Слежевский.
— Куда?
— К Анне.
— Она ведь рядом.
— Я говорил... Мне казалось, что она уехала. Мне захотелось уехать от нее к ней. А?
— Дальше.
— Вы знаете, Сергей Георгиевич, что между любовью и ненавистью есть какая-то непонятная связь?
— Нет такой связи.
— Есть, есть. Ее корни в инстинкте. Хищник ловит жертву свирепо.. А потом играет с ней нежно. Перепад от ненависти к любви. Отсюда вышли и человеческие отношения. Вот почему любовь переходит в ненависть и наоборот.
— У вас... перешла? — Рябинина теперь интересовала не его философия, а ход его отношений с женой.
— Мы ненавидели друг друга много лет совместной жизни.
— Это в чем-то выражалось?
— В ежедневных скандалах самого вульгарного свойства.
— Ну, а дети? — вспомнил Рябинин, потому что Слежевский ничего о них не говорил.
— Дети? Младший разбил тарелку — восемнадцатилетний парень получает от матери оплеуху. Старший привел девушку в гости — Анна ее выгнала. А уж про свои муки и не говорю.
— Но ведь они дали показания...
— Я попросил: «Ребята, если скажете про скандалы, то меня заподозрят в убийстве...»
— А соседи, знакомые?..
— Сергей Георгиевич, от людей наши собачьи отношения она скрывала с ловкостью хорошего шпиона. Ласкова со мной, заботлива, любяща...
— И никто не знал?
— Никто.
Сосновые бревенца с травами поглотили его голос. В избушку ступила глухая тишина — лишь дрова потрескивали в плите. Забытый чай давно остыл. Бледный Слежевский пристально глядел в стол, пытаясь вычитать что-то для себя в его древесном узоре.
Сколько Рябинин выслушал за свою следственную работу семейных историй — сто, двести? Все разные, все интересные... Но чем-то похожие, как битые автомобили на свалке. Счастливые семьи к следователям не попадают. Но эти сто, эти двести... Он был убежден, что семья жива поэзией. Как, впрочем, и человечество. Пропади поэзия, и семья опускается до уровня производства-потребления. Как и человечество.
— Вы не любили ее, — сказал Рябинин.
— Она меня не любила.
— И она вас.
14
Рябинин давно пришел, может быть, к главной своей заповеди: чаще всего ошибается тот следователь, который не верит людям. Их работа держалась на правдивых свидетелях, как дом на гранитном фундаменте. И стоило следователю из-за одного нечестного усомниться в честности всех, как он ступал на зыбкую почву непознаваемости, — тогда его ум, работоспособность и уменье, какое бы они стройное здание ни воздвигли, крутились впустую; тогда все его версии, сколь бы они ни были остроумны и отработанны, рассыпались прахом. Следственная работа была частью жизни, а жизнь, несмотря на все ее зигзаги, держалась в конечном счете на честности.
Но ни один свидетель Рябинина не обманул — они лишь ошибались. Ни единого свидетеля Рябинин не заподозрил в нечестности — они лишь ошибались. И все-таки десять дней работы прошли впустую...
Под окнами клуба зарычали машины — оперативная группа во главе с Петельниковым вернулась с задания. Брали Мелентьевну.
Первым в комнату следователя вошел Фомин со странно отрешенным лицом, как бы показывая, что факт его появления ничего не значит. Вторым вошел Петельников — на лице старшего инспектора розовело редкое для него смущение. Третьей вошла Мелентьевна — согбенная, маленькая старушка лет семидесяти, запеленутая в платки и платочки. Она встала меж высоким Петельниковым и широким Фоминым, как горелый пень меж дубов. Рябинин улыбнулся.