Инспектора заботливо укрепили ее на стуле и было пошли, но Рябинин их не отпустил. Позабыв про формальности, он спросил почти весело:
— Бабушка, убивала?
— Не, сынок, не убивала, — захихикала Мелентьевна. — Но ждала, что вы меня заграбастаете.
— Почему ждала?
— Так ведь Анька-покойница всем говорила, что я ее угроблю.
— А почему она так говорила?
— Леший ее знает.
— Почему подозревала именно вас?
— Мы, старики, народ невзаправдашний. На нас можно и напраслину.
— Какие у вас были отношения?
— Жили с ней, как два голубка между собой.
— Странно. И она вас считала будущей убийцей...
Инспектора даже не сели, а хмуро прислонились к стене, разглядывая чудеса природы. Они не сомневались, что этот разговор сейчас иссякнет. Старушка их не интересовала — инспектора знали, как ведут себя задержанные убийцы.
— Правда, пробегла меж нами черная кошка. Из-за помойки. Я ей сказала: если не будем выносить ведра, то родители всех нас убьют.
— А Слежевская что?
— После этого и запустила слушок, что якобы я ее будущая убивца.
— Бабушка, неужели вы с ней не объяснились на эту тему?
— Был разговор. Спросила ее, мол, какая же я убивца... Говорит, прости, Мелентьевна. Но убьют меня по голове, и ты приходи помянуть душу мою.
— Откуда же она знала, что ее убьют?
— Видать, ей ангел шепнул. Но сомнений у нее не было ни грамма. Убьют, говорит, скоро, и прям-то по голове.
Рябинин поежился — не от холодного окна, не от ветра, свободно гулявшего по клубу, — поежился от новой заботы. Убийцу они найдут... А вот узнают ли, как постигла Анна Слежевская свою последнюю минуту с такой определенностью?
Он составил короткий протокол и поблагодарил старушку за помощь.
— А у меня тоже вопросик, — засуетилась Мелентьевна.
— Да...
— Где б мне достать палочку дрожжей?
— Они помогут, — Рябинин кивнул на инспекторов, мстя им за выгодное равнодушие.
— Фомин, отвези гражданку в город, — велел Петельников.
— А дрожжи у него? — забеспокоилась Мелентьевна, заматываясь в платки.
— У него, у него, — заверил Рябинин.
Фомин вышел с озадаченным лицом и повел старушку к повару.
Петельников лениво обошел экспонаты. Его тоже привлек леший, отплясывающий на моховой кочке. Потом инспектор стал приглядываться к чурке с глазами и зубами.
— Что будешь делать? — спросил Рябинин.
— Ничего.
— Как ничего?
— Ты же ничего не делаешь...
— Как это ничего не делаю? — фальшиво удивился Рябинин.
— Сергей, я знаю, как ты умеешь работать.
— Версии кончились, Вадим...
— Наша работа — коллективная.
— А я? Макароны ем со всеми...
Рожи и чудища замельтешили перед глазами, словно Рябинин увидел их из окна бегущего поезда. Но не поезд бежал, а забегал его взгляд, не зная, на чем остановиться. На пальто, — он остановился на пальто, которое можно накинуть на плечи, выскользнуть на холодную улицу и куда-нибудь идти и идти...
15
Рябинин знал о диалектической связи всего сущего на земле, о непостижимой способности одного переходить в другое — знал об этом не хуже Слежевского. Природа коловращалась, свободно играя атомами, камнями, планетами и мирами. И живым человеком играла, как песчинкой, повергая его в земной прах и земной прах обращая в человека. А уж это ли не крайности — жизнь и смерть. Но интеллект, интеллект... Он заступил пути столь свободному коловращению и ходу времени — сотворил седые пирамиды, тысячелетние города и мраморные статуи; изобрел нержавеющую сталь, нетленную пластмассу и негниющий бетон; выдумал антикоррозийные покрытия, капитальный ремонт и несмываемые краски...
Интеллект заслонил людей от крайностей, тех самых, которые переходят друг в друга, и вывел человека из стада к цивилизации. Интеллект не согласился с крайностями — жизнью и смертью и попробовал развести их на как можно большее расстояние; он уже чего-то добился — довел когда-то средний сорокалетний срок жизни до семидесяти...
Любовь и ненависть. Эти крайности Слежевский сближал инстинктом. У хищника к жертве двойственное чувство: азарт и ненависть к убегающей, еще не пойманной добыче; любовь к пойманной — от предвкушения еды. Может быть, и так, — надо спросить у биологов...
Но Слежевский забыл про интеллект, про ум забыл, который царствует над инстинктом, как солнце над землей, — это Рябинин знал, про это ему не нужно было спрашивать.