— Откуда же? — усомнился Рябинин.
— Убили ее на кухне. Значит, впустила в дом своего человека...
— Не обязательно.
— Слежевский на работе был рассеян...
— Ну, это бывает.
— Не мог съесть столовского обеда...
— Мало ли почему.
— После работы купил бутылку водки, хотя не пьет...
— Так.
— Ни разу не спросил, пойман ли преступник...
— Так.
— И к нему не ходят дети.
— Все? — спросил Рябинин.
— Достаточно для подозрения.
— Ты забыл еще одно.
— Что?
— У них на окнах вяли цветы.
ОТПУСК
Начальник уголовного розыска повертел в руках финку с деревянным черенком, искусно вырезанным из просушенного можжевельника:
— Устал, что ли?
— Устал, — согласился Петельников решительно, чтобы не осталось никаких сомнений: он устал.
— А вид у тебя свеженький, выбритый, как у этого... у персика.
— Я устал внутри, — уточнил инспектор.
— Сердечко?
— Глубже.
Начальник не полез за очередным ножом, полминуты размышляя, что может быть глубже сердца, ибо даже такой разговор требовал логики.
— Неужели почечуй?
— Душа, товарищ майор.
— Ах, душа... Когда устает душа, то не берут отпуск, а увольняются из уголовного розыска.
— Она за недельку отдохнет.
— Сколько без отпуска? — полюбопытствовал начальник, хотя знал это не хуже подчиненного.
— Фактически два года.
— И только-то? — поморщился майор от мизерности срока: два года — не двадцать лет.
— Нарушение Конституции, — вздохнул Петельников.
Начальник уголовного розыска нагнулся и достал из нижнего ящика стола вторую финку с наборной пластмассовой ручкой. Этих ножей скопился у него полон стол. Лежали они и в сейфе вместе с кастетами, ломиками, заточенными напильниками, свинцовыми перчатками... Собирали их давно, много лет, для своего райотдельского музея, о котором мечтали тоже давно и пока впустую.
— Человек устать может, допускаю, — обратился майор к очередному ножу, вроде бы надеясь, что тот поймет его скорее. — Но Петельников не только человек, он ведь и мужчина. Допускаю, что и мужчины устают. Случаются хлипкие. Но ведь он не только мужчина — он старший инспектор уголовного розыска. Какая может быть усталость!
— Всего одну неделю, — монотонно выдавил Петельников. — За прошлый год...
— А работать кто будет? — спросил начальник уголовного розыска вдруг непохожим, чуть надрывным голосом, потому что никогда никого об этом не спрашивал.
Инспектор не ответил — он этого не знал. Этого никто не знает. Но разговор, видимо, переходил на иной уровень, коли была упомянута работа.
На столе появился очередной экспонат будущего музея — с длинной ручкой из белого металла, отлитой в форме еловой шишки, отчего нож походил на блестящую хищную рыбу. Для чего он их вытаскивает? Любуется?
— А как обстоит дело с нападением на гражданина Совкова? — пожестче спросил майор.
— Раскрыто.
— Угон мотоцикла у гражданина Колчицкого?
— Он сам его потерял в лесу, будучи в состоянии.
— Бешеная собака на Спортивной улице?
— Изловлена, обезврежена.
Тогда начальник пригнулся еще раз и положил перед собой нож, сделав вид, что тот попался ему случайно.
— Ну, а владелец этого холодного оружия?
Петельников пошевелился в кресле, как поежился, вдруг почувствовав, что у него слишком длинные ноги для современной мебели: владелец этого холодного оружия гулял на свободе, а гулять ему было никак нельзя.
— Пока им Леденцов займется...
Указательным пальцем левой руки начальник коснулся своих белесых, начавших седеть усиков, словно проверяя, на месте ли они. Они были на месте. Тогда он сгреб ножи в ящик и поинтересовался уже другим, безразличным голосом:
— И куда собираешься?
— Махну на юг.
Начальник поморщился: морщиться ему было просто, потому что усики двигались как живые — сейчас они брезгливо хотели бы съехать вниз по опустившимся уголкам губ.
— Юг... Какая банальщина.
— Погреться...
— Там сорок пять градусов в тени!
— А я в море.
— Там вот такие здоровенные медузы.
— А я выползу на бережок.
— Там женщины в купальниках.
— А я уйду гулять по городу.
— Где на каждом шагу цистерны с дешевым вином...
Инспектор поднялся, шумно вздыхая от долгого сиденья и бесполезности разговора. Он понимал начальника уголовного розыска, но он понимал и другое: не получи отпуска сейчас — не получит еще год.