Медузочка взяла его, прочла, неопределенно хлопнула ресницами и отдала подруге. Та хихикнула:
— Мы вас не понимаем...
— Меня? — удивился Петельников.
— Вас, — подтвердила Медузочка.
Он взял бумажку: кусок тетрадного листа, с неровным отрывом, грязный, мятый, мокрый... Написано карандашом, буквы тусклые и какие-то ползущие друг на друга.
«Кто найдет бутылку. Помогите мне ради Христа. Со мной все могут сделать. Я заточен в доме на обрыве. Помогите...»
— Ну и что? — спросил Петельников.
— Мы тоже так подумали, — скромно улыбнулась Черненькая.
— Отдыхающие развлекаются, — разъяснил он.
— А разве не вы? — прямо спросила Медузочка.
Петельников чуть опешил: они полагали, что при помощи этой бутылки он хотел с ними познакомиться.
— Девушки, у меня куча способов законтачить с прекрасным полом, но только не такой средневековый.
— Например? — поинтересовалась Черненькая.
— Например, спросить, нет ли у вас крема от ожогов.
— Есть. — Медузочка протянула тюбик.
— Спасибо. Верну завтра на этом же месте. А теперь, дорогие красавицы, если хотите, чтобы я остался жив, гоните меня с пляжа...
Инспектор поселился на Виноградной улице в белом крохотном строении, видимо бывшем сарайчике, который стоял в саду за хозяйским домом. Перед дверью росла старая яблоня с громадными крепкими плодами: яблоко на прилавке — это просто яблоко, а яблоко на дереве — это чудо. В окно упиралась яблоневая ветка и ждала, когда распахнут его, чтобы просунуть в комнату широкие, аккуратно вырезанные листья. За домиком лежала большая деревянная бочка. В ней, как Диоген, жил каштановый песик Букет, ненавидевший всех курортников. Инспектор с ним поладил, как только съели вместе килограмм молочной колбасы.
— Чай пить будете? — спросила хозяйка.
Петельников ей понравился, потому что еще в шесть утра, когда снимал домик, обещал не варить, не стирать и ничего не просить. Вот только чай.
— А то приехала одна, — сообщила хозяйка, — пропела «Солнышко», вещи побросала и бегом на пляж. А к вечеру ее в больницу увезли всю в пузырях да волдырях.
У хозяйки была интересная, привычка связывать мысли, хотя одна не вытекала из другой. Но когда Петельников увидел в электрическом самоваре свою обваренную физиономию, то сразу все понял. И, отхлебнув из очередной, третьей, чашки, вдруг задал вопрос, тоже вроде бы ниоткуда не вытекающий:
— Где тут у вас дом над обрывом?
— А ты замокаешь? — живо отозвалась хозяйка, тоже отхлебывая из очередной, пятой, чашки.
— Бывает, — на всякий случай признался он, не очень ее понимая.
— Люди-то зовут его по-разному. Бормотушник, Тиходурка, Поддавальник, Сайгон... А государственное ему название «Шашлычная».
Петельников улыбнулся — все правильно: посидел мужик в Тиходурке, выпил пива, чиркнул записку, запечатал ее в бутылку и бросил в море. На то и Бормотушник.
— Спасибо.
Он встал и направился было к себе в беленький сарайчик.
— И еще над обрывом стоит домишко. Вода берег-то все целовала-целовала да и подкопалась. Хозяева штраховку получили и привет, укатили в Россию.
— Где этот дом? — спросил Петельников, приостанавливаясь.
— Километра два берегом к маяку. На глинах стоит...
— На зеленых?
— Ага.
Он прошел к себе и сел на кровать. Солнце уже опустилось за горы. В саду сразу потемнело. Запахло какими-то травами и землей, которую хозяйка поливала из резинового шланга. Поскуливал Букет, натомившись за день в жаркой бочке. Затихали отдыхающие. На столике в изголовье почти неслышно пел транзистор.
Петельников сидел с открытым ртом, уставившись в пол, — он избегал смотреть на белую простынь, на белые стены и даже на чистый лист бумаги. Ему казалось, что неумолимое солнце продолжает гореть над головой, заливая комнатенку своим огненным расплавом. Жгло кожу, внутри все сохло, словно солнечные лучи доставали его сквозь земной шар. И не было сквозняка — виноградные листья висели не шелохнувшись. Сна тоже не было.
От жары ли, от розыскной ли привычки, но в нагретом мозгу опять мелькнула мысль о бутылочной записке...
Допустим, ее писали в «Шашлычной», что стояла на выступе скалы! Вряд ли: пьяный загнул бы позабористей, да и глины у него под рукой нет. Допустим, писали отдыхающие. Но они бы расцветили записку пляжным колоритом, на хорошей бумаге, шариковой ручкой. Дети? Текст не детский. Шутка? Но шутят весело, да и пишут тогда поспокойнее, а тут буквы лезли, как волны. А язык? «Заточен, ради Христа...» И, главное, тревога, неподдельная тревога в этих старомодных словах. Но ведь чепуха: кого и за что можно заточить в наше время?