— Сколько времени? — хрипло спросил он.
— Часа три, — ответил высокий смуглый мальчик.
Он просидел ночь и полдня и теперь по-дурацки улыбался, радуясь белому свету.
— А зачем вы туда залезли? — поинтересовался другой паренек, Сивый.
— Меня посадили.
— Кто?
— Да шутник один, — счастливо ответил Петельников.
— Это не шутник, — усомнился высокий.
И тут инспектор увидел на полу литровую банку воды — оказывается, пресная вода имеет свой пресный вид.
— Попить хотите? — спросил Сивый.
Инспектор проглотил воду одним большим глотком, отдышался и тихо сказал:
— Спасибо, ребятки. Вы спасли мне жизнь.
Они смотрели настороженно — из погреба, из-под бревна, вылез грязный, небритый, окровавленный мужик, сообщил какие-то глупости и выпил банку воды.
— Ну, ребятки, поговорил бы с вами, да надо искать того шутника...
— Будете бить? — заинтересовался Сивый.
— Нет, не буду.
— Боитесь?
— Я против самосуда, — вздохнул Петельников. — В милицию его сдам. Братцы, еще раз спасибо.
Он спустился к морю, почистил одежду и смыл кровь водой, от которой защипало рассеченную кожу. И махнув двум фигуркам на обрыве, пошел к поселку...
— Ой, боже! — хозяйка так и села на скамейку перед домом. — А я уж хотела в милицию бежать.
— Приятеля встретил, — пробормотал инспектор, не придумав по дороге никакой приличной версии.
Но хозяйка придумала моментально. Видимо, его вид не вызывал сомнений.
— В вытрезвитель попал?
— Ага, — обрадовался Петельников.
— Похудел-то как... Иди поешь.
Почему-то вытрезвитель вызвал нежность. Она налила тарелку горячего супа и поставила свои, отборные помидоры.
Доев суп, инспектор почувствовал прилив необоримого сна. Хозяйка еще что-то говорила о плодожорке, которая поселилась на яблоках, но его уже тянула кровать.
Он пошел в свой домик. На стуле лежала книга и его авторучка. На столе краснел термос с чаем, залитым еще вчера. Висело полотенце, давно высохшее. Рубашка, выглаженная еще дома...
Он стянул грязную одежду и упал на кровать. Так сладко ему не спалось даже в детстве. Он перевалил бы на ночь, не звякни хозяйка под окном собачьей миской.
— Чайку попьешь? — спросила она.
— Еще во сне мечтал.
Голова не болела. В мышцах появилась спортивная свежесть. Он хотел чайку и зверски хотел есть, словно пахал. Поэтому извлек из своих запасов банку сгущенного молока и кружок полукопченой колбасы, а хозяйка поставила громадную миску пузатых помидоров.
— С кем шелопутничал-то?
Этот вопрос ему и требовался.
— Местный. Олегом звать...
— Чего-то не припомню.
— Невысокий, сухощавый, с челочкой...
— Может, сын Федора? Так он в армии.
Значит, не местный. Тогда его не найти. Но ведь он не один. И есть жертва. «Ава, доченька...»
— Вы давно тут живете?
— И, милый, лет двадцать пять. И горы знаю, и море.
Моря она не знала. Она даже в нем не купалась, хотя ей было не больше пятидесяти.
— А вы украинка?
— Какая тебе украинка? — удивилась хозяйка. — Новгородская я.
Она попробовала копченую колбасу, сразу растрогалась и выставила миску больших желтых груш. Казалось, уколи грушу иголкой — и она вся вытечет в миску.
— А татары живут?
— Есть три семьи.
— Значит, я слышал татарское имя. На пляже девушку называли Авой.
— Так это не татарское, — обрадовалась хозяйка его ошибке. — Это же Григорий Фомич кликал свою дочку.
— Странное имя, — удивился Петельников.
— Звать-то ее Августой. А Фомич зовет Авой. Как собаку, прости господи. С другой стороны, и Августой звать неудобно. Одно бесиво получается.
— Что получается?
Инспектор уже слышал, как она этим словом называла Букета, когда тот отказывался есть кашу.
— Бесиво, говорю, — объясняла хозяйка. — Бесиво и есть бесиво.
Он понял: от беса, значит.
— А они местные, Фомич-то с Августой?
— Да по Виноградной живут, последний дом, у табачного поля.
Ему сразу расхотелось есть. Ноги, его длинные ноги, сами собой переступали под столом.
Петельников определенно знал, что работает инспектором уголовного розыска не из-за денег. Он работал и не потому, что не мог найти другого места. Он работал не потому, почему работали многие люди, которые, раз ступив на определенную стезю, уже не могли с нее сойти. Он работал и не ради звания, престижа или мундира... Любознательность, любознательность и любопытство двигали им на трудных розыскных дорогах. Они считал, что у человека, кроме всяких инстинктов, вроде сохранения жизни и продления рода, есть инстинкт любопытства, который психологи забыли открыть. Или уже открыли.