— Ты чего? — удивился Леденцов. — Во мне всего семьдесят кило.
— Пусти, рыжий...
В дальнем конце автобуса всхохотнули. Неужели добрейший дядя в легкой капроновой шляпе?
— Рыжий, схлопочешь...
Теперь смеялись почти все. Кроме инспектора — удерживать таким странным приемом пьяного верзилу было тяжело до пота, до побеления кистей рук и сжатых губ. Но народный смех и слабая улыбка девушки с тубусом поддерживали.
— Отпусти же, черт рыжий. Мне выходить...
Протрезвевший голос и засипевшая дверь убедили инспектора. Он встал и отпрыгнул, на всякий случай приготовившись к защите. Но долговязый вышел из автобуса, как вывалился, испугавшись, скорее всего, не Леденцова, а веселого смеха.
Инспектор сразу же ушел в закуток, образованный кабиной водителя и кассой. Он приходил в себя — от напряжения слегка дрожали руки и потеплела спина. Ему казалось, что на него все смотрят, поэтому до своей остановки ехал, отвернувшись к окну...
Выпрыгнув из автобуса, Леденцов сильно вдохнул теплый июньский воздух и увидел тубус, похожий на аккуратно выпиленное полешко.
— Как вы не испугались такого детины? — негромко спросила девушка.
— Таких я обычно чайником по морде.
— Спасибо, вы меня избавили.
— Это что...
Леденцов приладился к ее шагу. На него пахнуло откуда-то издалека-издалека, словно из детства, неповторимо и единственно, — так пахли в дождь июньские березы. Неужели теперь выпускают такие духи? Инспектор приблизился к ней на прилично-доступное расстояние — от девушки пахло сиренью: то ли белой, то ли сиреневой. Но на осевой линии проспекта белели мокрые июньские березы, перебивающие своим духом бензин, камень и далекие духи. Леденцову захотелось в лес, одному или вот с этой тихой девушкой. А что? Палатку в его рюкзак, продукты в ее тубус...
— Иду как-то парком, а бандит хватает девицу за нежную шею. Я: «Руки вверх, то есть отпусти горло!» Бандит: «Отвали». Я: «Сейчас ты у меня схлопочешь чайником по морде». Девушка как закричит: «Хулиган!» Про меня. Оказывается, было модно ходить обнявшись за талию, потом за плечи, а теперь за шею.
— А вы шли с чайником?
— Я шел без чайника, но у меня такая присказка. По-научному — рефрен.
Пропуская спутницу вперед, Леденцов залюбовался ее ножками: крепкими, ладными, в джинсовых босоножках на широких и легких каблучках. Как там... «Если женщина понимает толк в обуви, то вся остальная амуниция у нее о’кей».
— Разрешите задать нескромный вопрос? — вдохновился он.
— Замужем ли я?
— Пьете ли вы кофий?
— Разумеется.
— Давайте по чашечке, а?
Она кивнула неопределенно, точно сомневалась в своей любви к кофе.
— Или вы опасаетесь уличных знакомств? — угадал инспектор ее тревогу.
— У нас же автобусное, — улыбнулась она.
Выпить чашку кофе оказалось не так просто. Кафетерий был забит народом, булочные уже закрылись, «Белочка» оказалась на ремонте, в пышечной сломался кофеварочный агрегат... Но Леденцов не сдавался — шел лишь ему известными зигзагами.
— В Париже, говорят, на каждом шагу кофейня. А если не кофейня, то какая-нибудь какавня, кисельня или компотня.
Они оказались у полукруглого здания. Из жаркого входа, как из вулканического жерла, бил огненный свет; там перекатывалась могучая музыка и каменными осыпями взрывался топот.
В этом огненном свете — почему-то далеко, хотя вход был в десяти шагах, — возникали, тут же пропадая, стройные фигуры в комбинезонах, в джинсах, в блестящих брюках, в ярко-цветных свободных рубашках и блузках... Казалось, что на землю опустились пришельцы, устроили тут свой инопланетный праздник и, отгуляв, улетят...
— Дискотека, — сказала она так, как говорят о далеких мирах.
— Зайдем?
— Что вы...
— Это же диско-бар. А в баре варят отличный, кофий, то есть кофе.
Она заколебалась, глянув на свой тубус. Леденцов мягко отобрал его, и она сразу пошла, словно вся ее сила была в-этом тубусе.
Они ступили в вестибюль, тоже став пришельцами — порозовели от малиновых светильников, заметались от первого смущения, заблестели глазами от звона праздника... Но Леденцов разобрался скоро. Правая дверь из вестибюля вела в танцевальный зал, левая дверь — в бар. Инспектору осталось купить входные билеты и сдать ее плащик гардеробщику.
Видимо, из-за раннего времени в баре оказалось просторно. Темный, обшитый деревом снизу доверху, он походил на длинную и уютную пещеру. Лампы так были упрятаны, что свет, казалось, брезжил из-под каждой дубовой панелины. Высокая стойка с жаркой кофеварочной машиной тянулась бесконечно. Они выбрали самый угол, усевшись на мухомористые грибы — высокие табуреты, обтянутые вишневой кожей в белых пупырышках.