У Петельникова пропал к ней интерес. Ничего не знающая мать. Зачем сыну деньги, куда он ходит, чем занимается... Но нет родителей, которые не знают своих детей, а есть родители, которые не хотят их знать.
— Я потолкую с вашим Витей, — кончил он разговор.
— А мог сын пойти в деда?
— В каком смысле?
— Дед был жадный, всю жизнь копил. Теперь ведь, знаете, наследственности придают значение.
Он знал. И чем больше ей придавали значение, тем это сильнее раздражало инспектора. Ему уже попадались нагловатые подростки, валившие все на наследственность, как на стихийное бедствие.
— Наследственность придумали родители, которые не хотят заниматься воспитанием, — уж слишком запальчиво бросил он.
3
Леденцов постоял у высокой двери из тяжелого дерева, стараясь отдышаться. Он удивился — отчего? Приехал же на лифте. От трех рабочих суток?
Он позвонил. Дверь открыла женщина средних лет с красивым лицом, слегка испорченным излишней суровостью. Каштановые волосы — почти как у инспектора, с добавкой коризны — ниспадали до зеленого воротника шуршащего халата.
— Что вам угодно? — еще больше построжала она.
— Виски на два пальца, миссис.
— Больше ничего?
— Ванну, сигарету и пару сандвичей.
— Я вас не знаю, гражданин.
— «Он — то есть я — поднял на нее грустные, налитые кровью глаза». Теперь узнаете?
— За трое суток можно кого угодно забыть.
— Служба, миссис.
— А телефон на что?
— «Миссис, вы сегодня выглядите на миллион долларов».
— Следующий раз... как это... возьму чайник и тебе по физиономии.
— О, такие слова в устах миссис, то есть дамы...
Он шагнул в переднюю и осторожно поцеловал женщину в щечку, отчего ее суровость пропала мгновенно. Она тоже чмокнула его в щеку и отвесила легкий, скользящий подзатыльник. Он обнял ее за плечи и повел в глубь квартиры, расслабляясь от каждого шага.
— Мам, больше не буду.
— Ты хоть ел?
— А как же. Пирожки с мясом.
— Еще что?
— Пирожки с рисом.
— Ну а суп, жидкость?
— Запивал пупсой.
— Какой пупсой?
— Пепси-колой.
— О, боже...
Она ринулась на кухню, погнав туда воздух распавшимися полами халата. Влекомый этим потоком, оказался на кухне и Леденцов. Он сел на свое место — не переодевшись, не вымыв рук, не сняв ботинок — и начал погружаться в свои любимые минуты...
Тело, скинувшее заботы, расползлось на стуле кулем. Душа, оставив за высокой дверью из тяжелого дерева все накопленные заботы, отлетела от кулеподобного тела и порхала себе где-то под потолком в душистом паре кастрюль. Лампы горели ненавязчиво. Светлое дерево столов, шкафиков и стен желтело покойно, как избяные бревна. Вполсилы пело радио о тихой любви. Из крана вода бежала лесным ручейком. И что-то говорила мама, и что-то отвечал он сонным, воркующим голосом.
— Чем ты был занят?
— Позавчера проверял материал об отравлении организма гражданина Кривопатри.
— Боже, говорить грамотно разучился... А вчера?
— Вчера мне пришлось заменить помощника дежурного райотдела.
— И что ты делал?
— Реагировал на сигналы граждан...
Кухню затопила желтая истома. Острые углы шкафчиков, плита и светильники начали тонуть в ней. Леденцов знал, что дремлет, — бодрствовал лишь тот клочок мозга, который был ответствен за разговор с матерью.
— На какие сигналы?
— Муж выгнал жену из дома...
— Еще что?
— Жена выгнала мужа из дома...
— Что они так?
— Муж у жены пропал...
— Это бывает.
— Жена у мужа пропала...
— Ну-у?
— Муж застал у жены чужого мужа...
— Господи.
— Жена застала у мужа чужую жену...
— Да ты спишь?!
— Отнюдь, — воспрял Леденцов.
— Принимай ванну, ешь и ложись.
Он поднялся, отряхивая сон:
— Мне бы еще поработать над докладом...
— Да когда ты его напишешь?
— Кончаю.
— Как хоть называется?
— «Ихний детектив».
— Боря, ответь серьезно.
— «Зарубежный детектив».
Леденцов пошел в свою комнату. Он рассеянно оглядел ее — гантели на спортивном коврике, раскиданные журналы на тахте, книги на полках, диски в нише, груды зарубежных детективов на столе... Комната выглядела нежилой — не хватало тут кухонного уюта. А может быть, свою комнату, как и близкого человека, нельзя покидать на несколько суток?
Он снял пиджак. Ему показалось, что глубина нагрудного кармана первозданно побелела. Пальцы нащупали бумажку, чужую, — он знал свои бумажки. Леденцов вытащил ее, треть тетрадного листа, сложенного вчетверо, и развернул...