— А ты что делаешь при неудачах? — прерывисто спросил Петельников.
— Ем, товарищ капитан.
— Что ешь?
— Все, лишь бы побольше.
— Сколько сегодня съел?
— Назвать блюда, товарищ капитан?
— Нет, в объемном исчислении.
— Три глубокие тарелки с полугустыми и желеподобными продуктами, батон твердых и чайник жидких.
Петельников глянул из-под штанги на фигуру инспектора. Леденцов погладил живот.
— А незаметно.
— Неудачи все сожгли, товарищ капитан.
— Простое слово «розыск», — жаркий Петельников сел под карту, — жутко усложняется, стоит к нему прибавить слово «уголовный». Неудачи в розыске естественны, как алкаши в вытрезвителе.
— Если бы в розыске...
— Выкладывай.
Леденцов помялся. Не хотелось ему рассказывать о своих злоключениях, которые он считал сугубо личными. Но темные глаза капитана смотрели непререкаемо, сам Леденцов разгадки не знал, поделиться с кем-то тянуло, вся эта история могла стать совсем не лишней, и уж если рассказывать, то лишь Петельникову...
Леденцов выложил все и подробно — умолчал только о прикосновенном поцелуе, опасаясь насмешек.
— И верно, неудачи.
— Это от лени, от глупости, или вмешался рок, товарищ капитан?
— Ищи женщину, — улыбнулся Петельников.
— «Если бы не было женщин, то не было бы и преступлений...»
— Вряд ли, лейтенант.
— «...но пусть будут преступления, были бы женщины», — добавил Леденцов.
— А, из доклада века... Скажи-ка, где записки?
— Первую сразу порвал, вторую где-то обронил. Голова болела, товарищ капитан.
— Они написаны одним почерком?
— Разными.
Петельников уставился в чужое лицо немигающим и неотводимым взглядом, который надо было перетерпеть. Леденцов мечтал о таком взгляде, нужном в оперативной работе. Его же светло-рыжие глаза, сколько их ни тренируй, смотрят озорно, как у веселого клоуна.
— Привлечем логику, — ослабил взгляд Петельников.
Леденцов молчал, поскольку эту логику он бессильно привлекал всю ночь.
— Есть три странных и никак не связанных эпизода: в автобусе, на молу и в пустой квартире. Что отсюда вытекает?
— Случайность.
— Но они связаны одним человеком, Наташей. В первом эпизоде ты за нее заступился, во втором — она тебе пишет записку, а в третьем — звонит. Что вытекает?
— Что она в меня влюбилась, товарищ капитан.
— Анализируем первый случай. К тебе, пристали?
— Нет, к Наташе.
— К Наташе, а ты помешал. Второй случай. Тебя били?
— Нет, клетчаторубашечного.
— А ты уверен, что пришли бить не тебя?
— Он же к ним шагнул...
— Ты мог не рассмотреть, он мог просто идти в их сторону, его могли позвать...
— Да, возможно.
— Тогда выходит, что хотели избить тебя. Опять-таки из-за Наташи. И в третьем случае тоже ударили за нее — тут уж бесспорно.
— Ревность?
— Тогда почему к ней приставал пьяный верзила? Почему их целая компания? На ревность не похоже.
— А что же, товарищ капитан?
— Кто-то охотится.
— За мной?
— Нет, за этой Наташей.
Теперь Леденцов смотрел неотводимым взглядом, в котором не было и капли озорства. Ночью он ворочался не столько от гудящей головы, сколько от придуманных версий — их было штук десять, разных, одна смелей другой. Правда, десятая, последняя версия подошла вплотную к петельниковской, но он счел ее плагиатом из тех зарубежных детективов, которые грудами лежали на столе, — Наташу хочет похитить мафия для публичного дома за океан. Вместе с тубусиком, похожим на неошкуренное полешко.
— Товарищ капитан, вы супермен?
— Это почему же?
— Логика у вас железная, неудач не бывает...
— Ну, неудачи случаются.
— Любите красиво одеваться, — вдруг добавил Леденцов неожиданно для себя, видимо, сказывалась головная боль.
— А почему человеку не одеваться красиво?
— У вас в квартире навалом комфорту...
— А почему человеку жить без комфорта?
— Вы никого не боитесь...
— А почему, лейтенант, мужчина должен кого-то бояться?
— Машину купили...
— А почему бы мне не ездить на своей машине?
— Вот я и говорю — супермен.
— Лейтенант, если человек здоров, работает и не закомплексован, то он супермен?