— Настоящий хозяин, — шел разговор в одном углу. — Строгий и рачительный.
— Так-то так, да не слишком ли строг? За малейшую провинность — штраф.
— А ты бы как хотел? Ты бы хотел наводить дисциплину уговорами да разговорами?
— Но и не одними окриками да штрафами… Тем более что районный прокурор, говорят, запретил ему штрафовать колхозников.
— Очень-то он боится того прокурора! Он сам себе и судья, и прокурор. «Мы — колхоз, мы — сами хозяева! — любимая его присказка. — Не то что какой-то районный законник — Центральный Комитет и то в своих постановлениях нас не обязывает, а рекомендует…» Поди после этого поспорь с ним, скажи, что он не знает законы…
В другом углу фойе вели свой неспешный разговор седобородые старики. Много всякого им довелось повидать на своем веку, многое хранит их стариковская память. Хорошо помнят они и тяжелые военные годы, и столь же трудное послевоенное время. И куда лучше молодежи знают они, в какой бедности прозябал колхоз и как Федот Иванович Михатайкин вытащил его из этой бедности и привел к нынешнему богатству. Потому-то горой стоят они за строгого председателя.
— Не та молодежь нынче пошла. Строгостей не любит.
— А как без строгости? Без строгости нельзя. Дай-ка всем волю — тогда и от колхоза ничего не останется.
— Вожак должен быть с твердой рукой и с твердым характером… В стаде вон и то есть вожак. А в таком большом хозяйстве без твердой руки нельзя…
Между группами колхозников ходил слегка подвыпивший Ваня Козлов и как бы между прочим вставлял в разговор:
— А знаете, мужики, до чего довели некоторые агитаторы и пропагандисты нашего Федота Ивановича? Заявление об освобождении написал… Кто агитатор? А тот, кто получает сто семьдесят рубликов военной пенсии и проживет припеваючи, если колхоз и упадет.
Кто-то Козлову поддакивал, кто-то возражал.
— Волком на всех твой Федот Иванович кидается.
— Добрячков и до Михатайкина было много, да и сейчас они есть, — отвечал Козлов. — А вот такого председателя, который бы прославил колхоз на всю республику, среди тех добрячков почему-то не нашлось… Что делать, приходится выбирать между добросердечным ветродуем и строгим хозяином. Я бы лично выбрал хозяина…
Точно по звонку пришел в клуб и сам хозяин.
Был Федот Иванович по-необычному собран и подтянут. Черный костюм и белая нейлоновая рубашка придавали ему вид даже торжественный.
Правда, его несколько обескуражил недавний телефонный разговор с секретарем райкома. Федот Иванович пригласил его на нынешнее собрание, а тот, выслушав, сказал, что приехать не сможет. Он бы и рад приехать, ему, как бывшему председателю колхоза, сама идея тайного голосования кажется заслуживающей всяческого внимания. Но его вызывают в областной комитет на совещание по итогам весеннего сева… Федоту Ивановичу почуялось что-то неладное в самом тоне разговора, и он, чтобы убедиться в своей догадке, дипломатично предложил перенести собрание. «Думаю, что делать этого не стоит, — ответил Валентин Сергеевич. — Если уж задумали — проводите. Кстати, это будет нашим первым опытом; в районе, как известно, таким образом председателей колхозов мы еще не выбирали. Полагаю, и в обкоме этим делом заинтересуются. Тем более что и колхоз «Слава» в республике приметный, и председатель колхоза заметный…»
Последние туманные слова окончательно утвердили Федота Ивановича в мысли, что отказался секретарь райкома приехать на собрание неспроста. Похоже, его точно продуманный план начинает давать осечки. А так хотелось Федоту Ивановичу, чтобы секретарь райкома наглядно убедился, за кого проголосует народ: за него или за хваленого Алексея Федоровича…
Однако же уж очень-то огорчаться, наверное, резона нет. Ну, пусть Валентин Сергеевич на собрании не будет. Все равно сам факт тайного голосования будет известен и в районе, и в республике. Известны будут секретарю райкома и результаты голосования… Нет, переносить собрание нет расчета. Это может только вызвать ненужные кривотолки.
Зал полон. Опоздавшие начинают толпиться у задней стенки, заполняют проходы. Можно начинать.