Кто-то тихонько засмеялся, но это, должно быть, был нервный, от напряжения, смех. Несколько голосов отозвалось из зала:
— А что ж — правильно!
— Правильно!
— Пожалуй, и повезет…
Затем выступил Ванька Козлов, к тому времени уже почти совсем протрезвевший. Во всяком случае, речь его была не только трезвой, но и умной. Понимая, что надо сбить впечатление, которое произвело на зал слово секретаря партийной организации, Ванька внес соломоново предложение. Коли уж наш дорогой и уважаемый Федот Иванович настаивает на тайном голосовании, то пусть в бюллетене останется одна его фамилия. При выборах в Верховный Совет бывает же всего лишь один кандидат. Так и тут. Ведь и в нашем колхозе не капиталистические порядки, когда на одно место несколько карьеристов рвутся…
Уходя с трибуны, Козлов значительно так посмотрел на сидевшего в президиуме агронома Александра Петровича. Не только агроному, но и многим был понятен этот взгляд: Ванька им как бы передавал эстафету.
Александр Петрович весь напрягся, натянулся. Что делать? Принять палочку от Козлова и выступить в поддержку Михатайкина? Именно этого недут от него сторонники председателя и сам Федот Иванович прежде всего, поскольку считает, что агроном ему кругом обязан. И такое выступление вряд ли бы кого-нибудь удивило — сколько раз он уже дудел в ту же самую дудку, что и председатель! Но сегодня Александру Петровичу не хочется оказаться в одной компании с Василием Берданкиным и Ванькой Козловым. Сидеть с ними в компании за хмельным столом и то ему уже осточертело, а здесь, при всем народе… Нет, он не будет поддерживать своего дальновидного «благодетеля»! Что же тогда? Выступить против? Да, надо бы выступить в поддержку предложения Алексея Федоровича. Надо бы!.. Но агроном бледнеет, краснеет от волнения, а так и не может найти в себе достаточно силы воли, чтобы встать и сказать сидящим в зале людям то, что надо бы сказать…
Собрание между тем продолжалось. Один за другим выступили плотник и каменщик из строительной бригады и так расхваливали председателя за его хозяйственную смекалистость и разворотливость, что какой-то там зоотехник рядом с ним выглядел очень бледно.
В зале стояла напряженная тишина. По этой тишине словно бы чувствовалось, что многие здесь сидящие не очень-то одобрительно относятся к восхвалению Михатайкина. Но и выступить против никто не решался. И как знать, может, собрание и прошло бы именно так или почти так, как его планировал Федот Иванович, не выскочи из рядов Роза Полякова.
Она шла на сцену сначала быстро, решительно, но чем ближе подходила к трибуне, тем шаг ее становился медленнее и неувереннее. Словно бы уже решившись, она все еще оставалась в нерешительности.
И на трибуну вышла — не сразу заговорила, а долго мяла концы своей косынки и глядела не в зал, а в пол трибуны.
— Федот Иванович, — наконец-то набралась духу Роза, — задумал эти выборы, чтобы мы ему еще раз в ноги поклонились. Кланяемся, — она и в самом деле сделала поклон в сторону Михатайкина, — Спасибо, вам, председатель, за хлеб, за соль, спасибо, наш кормилец и поилец, как выражается ваш артист Ванька Козлов. Только… — тут Роза сделала паузу, глубоко вздохнула, словно бы набирая в грудь побольше воздуха, — только народ и без слов был благодарен вам, Федот Иванович. Потому многое и прощал, ничего не говорил вам, если даже что-то и не нравилось. А вы это молчание поняли как похвалу и почувствовали себя хозяином не только над колхозом, но и над людьми. И если кто сказал вам слово поперек — штраф, уколол правдой глаза — огорода лишу, лошади не дам. И слова только грубые, только ругательные, других нет. Многие терпят их, потому что боятся вас… А если вы на нервы ссылаетесь — что ж, может, и на самом деле подлечить их надо, отдохнуть. А коли выборы, я поддерживаю кандидатуру Василия Константиновича. Раз голосуем тайно, кого-то из двоих все равно выберем…
Зал словно прорвало. Бывает, надвигается гроза, и становится душно и тихо. Но вот ударил гром, сверкнула молния — и зашумел проливной дождь, загудело все кругом. Так и сейчас. Гул перекатывался по залу из конца в конец, люди кричали с мест, наперебой просили слова.
Председательствующему — теперь им был уже Алексей Федорович — с большим трудом удалось установить хотя бы относительную тишину и порядок.
Федот Иванович делал вид, что совершенно спокойно выслушивает выступающих против него колхозников, даже пытался улыбаться, но улыбка получалась натянутая, неестественная, неживая. В сердце же у него кипела обида. Обида на этих людей, которым он отдавал себя всего, для которых недосыпал и недоедал, за которых он переносил лишения и страдания. Да, и страдания! Вот и сейчас ведь они заставляют его страдать… И кто выступает? Лентяи пли рвачи, которым он всегда зажимал хвост, да и впредь так будет делать. Что ж, пусть выговорятся, пусть душу отведут. Потом спохватятся, да будет поздно. А это хорошо, что один за другим вылезают на трибуну — он теперь будет знать, кто держал против него камень за пазухой и вот теперь выкладывает его при всем народе. Пусть, пусть его недруги выговорятся. Их не так уж и много. Народ в большинстве своем — за него, и дойдет дело до голосования, народ скажет свое слово.