Степан и сам потом не мог объяснить, что с ним дальше произошло: хотел одного, а получалось другое. Надо бы ответить Кирле выстрелом, а какая-то сила приподняла его с земли и понесла, потащила в заросли орешника на дно оврага. Он и раньше себя за храбреца не выдавал, но и трусом считать тоже не считал. И вот…
Кирле, должно быть, услышал треск сучьев под ногами Степана, и вскоре справа и слева от него, царапая или напрочь срезая ветки, просвистели две пули. Они словно подхлестнули Степана, и он побежал опрометью, не разбирая дороги. Прогремели еще два выстрела, но стрелял ли Кирле или дед в него — этого Степан различить не мог. Пришел он в себя лишь очутившись в Татарском логу.
Вскоре, тихо, как кошка, появился там и дед.
— С-сопляк! — просвистел он возмущенно. — С двадцати шагов не мог попасть!
Степан, у которого еще дрожало все внутри от только что пережитого, даже обрадовался поначалу: попугала человека — и того достаточно. Зачем грех на душу брать!
Но дед сказал не все.
— Слава богу! — перекрестился он. — Был Кирле — нет Кирле… Но если бы не я — тебя-то уж он точно бы прикончил. Ну, чего глаза-то таращить? Спрячь ружье-то, вояка…
Обрез вместе с наганом они положили в дупло старой липы, дыру сверху прикрыли корой.
— Все! — словно точку поставил дед. — А теперь нам надо поторапливаться; надо успеть побольше нарубить леса. Тогда нас никто ни в чем не заподозрит… Прости, господи, грехи наши…
До полудня они, не разгибая спины, работали в еловом бору и только после обеда появились на кордоне у лесника.
Опохмелившийся оставленной бутылкой лесник встретил их приветливо, жена стала готовить обед.
— Как работалось? — поинтересовался хозяин.
— На сруб напилили, и хватит, — скромно ответил дед.
— На сруб — за полдня? — удивился лесник.
— Так ведь мы еще вчера вечером начали… — напомнил дед и перевел разговор, — Нет, браток Сухрун, теперь не то что прежде. Не та сила в руках. И устал, едва ноги дотащил до тебя, и, должно быть, простыл, ночуя на старой пасеке, поясницу ломит, хоть криком кричи… Ты бы, Стяппан, сбегал в Пюрлень, принес чего-нибудь поясницу подлечить…
А выйдя провожать Степана на крыльцо, тихонько шепнул:
— Слушай, что говорят люди. Слушай в оба уха!
До Пюрленя уже докатилась новость: убит Кирилл Петрович.
Степан запасся водкой и поспешил на кордон.
Началась выпивка. Впервые в жизни и Степан напился допьяна. Заночевали прямо на кордоне. Степан, даже будучи пьяным, не раз просыпался ночью: ему все мерещилось, что вот-вот придут и схватят его.
А наутро они отправились в село. На прощанье дед еще раз угостил лесника, отдал деньги за банный сруб. Лесник так расчувствовался, что даже проводил их на своей лошади.
В Трисирме только и разговору было, что об убийстве Кирле. Если бы пуля не попала в голову, две другие раны, как установил врач из района, были бы не такими уж и опасными.
Еще до возвращения деда с внуком из леса в доме у Степана побывали милиционеры, сделали обыск, но ничего не нашли. А как только Степан с дедом заявились в село, их тут же вызвали в Совет.
— Помни, внук, — наставлял дед Степана по дороге, — хорошо говорить — маслом капать, худо скажешь — кровь прольется… Отвечать будем одинаково: работали в лесу, ничего не знаем…
Степану и по сей день непонятен темный смысл дедовых слов и о масле и крови. Неужто боялся, что внук выдаст его, и угрожал убийством? Что ж, вполне возможно, у старика рука бы не дрогнула…
В сельсовете молодая женщина-следователь допрашивала их недолго. Должно быть, ей показалось достаточно убедительным то, что дед с внуком два дпя работали в лесу. А когда Степан еще и добавил, что до сих пор в руках и ружья не держал, их отпустили.
На этом следствие, понятное дело, не кончилось. Еще не раз вызывали в прокуратуру и Степана с дедом, и лесника с женой. И пожалуй, всего-то скорее спас их лесник. Он показал, что-де обе ночи дед с внуком ночевали у него на кордоне.
В народе ходили всякие слухи. Однако без прямых доказательств кого обвинишь? Поговаривали, что Кириллу Петровичу отомстили остатки пойманной им в лесу бандитской шайки. Хотя бандитов этих тоже не нашли. Так дело и закрыли.
Однажды, уже спустя много лет, Степану с товарищами по батальону пришлось пробиваться из окружения, и какое-то время немцы гналась за ними с собаками. Степан бежал из последних сил, бежал задыхаясь и падая на кочках (дело было ночью), но ему не раз — не странно ли?! — почему-то приходило в голову: если бы тогда милиция начала искать их с собаками — нашла бы обязательно… Не странно ли: война, идет бой, жизнь человека висит на волоске — вот-вот порвется, а он… он думает-вспоминает о том, что мог погибнуть еще десять лет назад? Но значит, с этой мыслью, с ощущением постоянно висевшей над ним угрозы разоблачения он жил все те десять лет, которые прошли с того раннего утра в лесном овраге…