Из сеней на крыльцо вышел плотный коренастый дед с красным и запухшим — так, что почти не видно глаз — лицом. «То ли со сна, то ли карчамы набрался, благо что медку вдоволь», — подумал Федор Иванович.
Леонид Семенович первым поднялся по ступенькам, обнял старика и легонько похлопал по заметно сгорбившейся спине. «Родственник, что ли? — сам себя спросил Федор Иванович. — А может, родной отец?..»
— Познакомьтесь, — отступая в сторону, сказал директор.
Переступая по-кошачьи осторожно, дед, с неожиданным для его лет проворством, сбежал с крылечка и протянул секретарю райкома крупную пухлую руку.
— Иван да еще раз Иван, — с усмешкой и не совсем внятно выговаривая слова беззубым ртом, представился старик, — получается Иван Иванович.
Федор Иванович назвал себя.
— Знаю, узнаю, — старик поднял повыше большую, под свалявшейся шапкой волос, голову, узенькими щелочками глаз оглядел гостя. — И как догадались приехать-то в нашу глушь? Невиданное дело!
В голосе старика слышались и удивление и искренняя радость.
— Ах, старая башка, — вдруг спохватился он. — Болтаю всякое, а в дом не приглашаю. Заходите, заходите, сейчас самовар поставлю… — и тем же бесшумным кошачьим шагом быстро скрылся в сенях.
Только теперь Федот Иванович заметил, что обут был старик в войлочные домашние туфли. Привычка же ступать мягко и осторожно, наверное, осталась от прежних лет, когда старик еще был в силе и ходил на охоту.
— Мы торопимся, — крикнул вдогонку хозяину Леонид Семенович.
Старик выглянул из сеней и разочарованно и в то же время с явной подковыркой спросил:
— Что, лес горит?
— Тебе бы все шутки, — опять легонько похлопал директор старика по плечу. — Сюда мы проездом, а собрались-то к Максиму Алексеевичу.
— Каким таким проездом, что-то я не пойму?
— Бобров посмотреть.
— Бобров?! — старик и удивился и огорчился. — Где вы их теперь увидите? В хатах они сейчас, в своих хатах. Смотреть бобров надо приходить под вечер. — Он постоял, в раздумье переступая с ноги на ногу, и, словно еще не веря только что слышанному, переспросил у директора: — Вправду, что ли, торопитесь?
— Вправду, — подтвердил тот.
— Ну, раз так…
Старик снова скатился по ступенькам крыльца к секретарю райкома и, кивая на Леонида Семеновича, сказал с усмешкой:
— Еще директором себя называет! Что, телефона нет? Сказал бы, что приеду — я бы чайку сготовил. Кто попьет моего чаю — век его не забывает. Это не я говорю — люди так говорят… Еще директором себя называет! — повторил он и, безо всякой видимой связи со сказанным, добавил: — А что заспанный я — так нынче лег с солнышком, когда добрые люди уже встают.
— Кого ночью-то сторожишь? — спросил Леонид Семенович. И это непочтительное обращение к старому человеку на «ты» опять навело на мысль секретаря райкома, что они — родственники.
— Да машина тут одна из соседнего района поломалась. Ковырялись, ковырялись, а так с места и не стронулись. Хенератор, что ли, черт ли — я в этих железяках не смыслю — сгорел у них, да какие-то шарики на шипах рассыпались. Пришлось шофера в наш лесхозовский гараж вести, кое-что там нашли и вот только на заре уехали.
— В механики, значит, выходишь? — улыбаясь, спросил директор.
— Не будет в лесу хорошей дороги — не заметишь, как в инженеры махнешь, — шуткой на шутку ответил старик.
А Федор Иванович, слушая их разговор, отметил про себя: директор о дороге говорил, и старик о ней же толкует — неспроста это!..
Они обогнули дом и узенькой тропинкой направились в низину, к той самой дымчатой степе осинника, которая вставала из оврага. Молодые ветвистые яблони, мимо которых они проходили, были сплошь усыпаны уже завязавшимися плодами. Судя по всему, урожай и в этом году можно ожидать хороший.
— Так сколько, говоришь, пудов выйдет? — спрашивал у шедшего впереди старика директор.
Федор Иванович, должно быть, прослушал начало их разговора и не понял о каких пудах идет речь: по сколько пудов яблок с яблони, что ли?
— До трех пудов хочется дотянуть…
«Что-то уж очень мало. Значит, но о яблоках, а о чем-то другом разговор».
— А Максим Алексеевич вон уверяет, что получит не меньше, чем по четыре пуда.
— По четыре?! — старик схватил директора за руку и остановился. — Ай да Максим!.. Ну, и то сказать: Максим, он ведь и родился о четырех руках и четырех ногах, а у меня и тех и других всего по паре. — Тут он заливисто, с придыханием, засмеялся, но сразу же оборвал смех и, словно до него только сейчас дошел смысл сказанного директором, удивленно переспросил: — По четыре?