Пройдя плотину, старик остановился, еще раз оглядел пруд. Кажется, он еще не выговорился. А Федор Иванович нарочно не перебивал его, с удовольствием слушая повое для него, доселе неизвестное.
— Да, про озорство я не договорил… Иной раз видишь: борются, сталкивают друг друга в воду и при этом кричат, как дети. А уж яблоки как любят! Вкуснее еды для них вроде бы и нету. Скоро начнут таскать из сада. В позапрошлом году я это первый-то раз заметил. Прихожу на пруд, смотрю — в воде яблоки плавают. Как же, думаю, они сюда попали — не ветром же занесло? Потом заметил под яблонями лапчатые, как у гусей, следы. Бобры! И что интересно и удивительно: за яблоками теперь лазят не только с нашего пруда, но и с верхних спускаются. Выходит, у них свой бобровый язык есть, а то бы как они об этом сказали своим близким ли, дальним ли родственникам?! Когда начинают падать червивые яблоки, я прямо ведрами приношу сюда, к воде, а к утру они их все до одного в свои домики перетаскают… Профессора вон, говорят, что человек от обезьян пошел, а я вот поглядел-поглядел на бобров да и подумал: не от них ли, не от бобров?
— Ну, уж это ты загибаешь, старина, — подал голос Леонид Семенович.
— А ты, Ленька, сам приди да посмотри, чем бока-то, как барину, отлеживать. А приглядишься — и сам так думать будешь.
Федор Иванович не выдержал, засмеялся. Директор тоже улыбается. Похоже, его вовсе не задевает ни то, что старик запросто зовет его Ленькой (а еще вон и барином обозвал), ни то, что разговаривает с ним в таком строгом поучающем тоне. Скорее, директору все это нравится, потому что на последние слова старика он, как ни в чем не бывало продолжая улыбаться, отвечает:
— Тавдабусь, спасибо за добрый совет! Обязательно приду.
А Федору Ивановичу хочется еще послушать старика, хочется вернуть разговор в прежнее русло, и он спрашивает:
— А детеныши-то большие?
— Нынешние? — вопросом на вопрос отвечает старик.
— Те, которых вы видели.
— Да ведь мне всяких видывать приходилось. Годовалые — те с большую кошку будут, а нынешние — не больше месячных котят.
— И они тоже умеют плавать?
— А то как же! Еще как умеют-то! А за собой ухаживают — куда до них другой бабе. А как матери учат своих детенышей! Не раз видел, как мамаша нет-нет да и пощечиной попотчует озорника или ослушника…
Федор Иванович зоотехник по образованию. И еще когда учился в институте, мечтал вывести новую породу коров, такую, которая бы давала неслыханно много молока, и чтобы молоко было жирное, как сметана. Однако же зоотехником ему довелось поработать только два года, его взяли в райком партии инструктором да так на партийной работе и оставили.
И вот сейчас ему вдруг стало остро жаль свою несбывшуюся юношескую мечту (хоть он и очень хорошо — лучше, чем в юности, — понимал, что осуществить ее было вовсе не просто). Он позавидовал вроде бы такой простой, по такой интересной жизни старика, его глубокому знанию жизни окружающей природы, его единению, слитности с этой природой. И Федор Иванович решил, что на время отпуска нынче не поедет ни в какие санатории, а поживет здесь, у этого, на вид сурового, а в сущности, наверное, очень доброго деда.
— Слушаю я тебя, старче, и вижу: так-то тебе эти бобры нравятся, что ты уже и сам начинаешь бобровой жизнью жить, — опять поддел старика директор.
Тот не сразу понял, нахмурился было, навесил на глаза свои седые брови — вот-вот рассердится — но, подумав, все же принял шутку.
— Это ты насчет того, что днем сплю, а по ночам бобров караулю? Что ж, тут есть резон: и плохой человек и зверь им больше-то всего ночью опасен…
— А сколько семей живет в этом пруду? — опять повернул разговор секретарь райкома.
— В этом пруду шесть, в том, что повыше по оврагу — четыре, а с позапрошлого года уже и в соседнем начинают гнездиться. У них, как нынче и у людей, молодые семьи отделяются. И когда строится новое гнездо, новая хатка — тоже, то ли мы от них, то ли они от нас научились — строят ее все сообща, по-нашему говоря, помочью.