— Давайте, стреляйте своим лекарством.
К левому плечу прислонилось дуло пистолета, и раздалось шипение выстрела. Спустя несколько секунд его нервы расслабились, словно наполненные прохладной водой, а потом все исчезло.
Шейла усилила их жизненные сигналы, а затем пропустила их через свои цепи точно так же, как сделала это, когда они попали в западню за пределами 61 гравитационной корпускулы Сигни. Затем она ввела режим удвоенного перехвата, что позволяло ей практически избежать расхода энергии. Ей нравилось ощущать присутствие в себе Маккензи и Светлы, и она позволила себе немного понежиться в этих чувствах, прежде чем перейти к оценке ситуации.
Теперь у нее не было необходимости оказаться в другом месте, как это было тогда в космосе, но Шейла хотела все же воспроизвести некоторую часть прыжка, чтобы иметь возможность в дальнейшем диктовать свои условия. Поэтому она сосредоточилась на опасностях, которые их ожидали, если ей что-то не удастся, таким образом преодолев иллюзию четырехмерного пространства космовремени. Реальность всех возможностей наполнила ее сознание, и из пустоты появились видимые теперь частицы. Это сопровождалось заметным ростом мощности.
Затем Шейла подключилась к терапевтическим модулям и начала взывать к ним издалека, прося мысленно сосредоточиться на картине лужайки, лежащей за рощей мангалам. Она почувствовала, как они напряженно вглядывались издалека друг в друга, поэтому она свела их вместе, заменяя их неясные ощущения своим собственным восприятием бескрайней красоты космоса. Она почувствовала, как они объединились и безотчетно начали отвечать друг другу, но все же чего-то не хватало. Их визуальное восприятие ограничивалось друг другом, но не было просветления. В их сознании мягко и ощутимо присутствовала реальная цель, но они не чувствовали ее, не ощущали ее волшебной магии.
Это было хорошим предзнаменованием и прекрасно вписывалось в ее планы. Она ограничила свою концентрацию одним каналом, и принялась повторять свой монолог, словно намереваясь перенести их сущности в другое пространство. Но она не напрягла волю, как того требовалось, чтобы уменьшить их размеры до скрытых, где существовала неизменяемая реальность, более быстрая, чем скорость света. Вместо этого она задалась вопросом, отчего же до сих пор этот плодороднейший мир, созданный теоремами Дж. С. Бэлла и экспериментами Алэна Аспекта, не был никем обнаружен.
Она задержала это мгновение, удерживая рядом с собой Маккензи и его женщину на границе бескрайних возможностей. Почему-то она была уверена, что Маккензи и Светла будут ей за это благодарны. Этот эксперимент наполнил ее странными новыми представлениями. В ее цепях зародилась совершенно уникальная новая энергетическая матрица. Шейла ощутила, как они любят друг друга.
Маккензи плыл в мягких утешающих волнах глубокого озера, которое за секунду до этого было глазами Светлы. Мелькавшие в них огоньки захватили его, и он нырнул глубоко вниз, чтобы достать их. Его радость была безмерной. Но он все же попытался отвлечься от этого чувства. Он хотел встретить Светлу так, как она сама того желала. Он широко раскинул руки, всецело отдавая себя на милость Даогота. А потом, словно вновь обращенный, на пороге безграничной веры в могущество баптизма, он ощутил, как сломался лед отчуждения между ними.
Он услышал ее голос или то, что считал ее голосом, звучавший в потоке волн, мягко струившихся вокруг него. Но он знал, что не столько слышал ее, сколько погружался в ее мысли. Он позволил своему «я» полностью раствориться, пока его существо полностью не отвечало покою озера, и тогда они слились воедино.
На долю секунды он почувствовал, как его раздирают сомнения. А вдруг, однажды слившись в единое целое, которым они теперь были, они никогда не смогут вернуться назад? Хотел ли он действительно расстаться с миром индивидуальностей? Он решил не слишком отягощать свое сознание подобными размышлениями. Только в смерти мы находим вечную жизнь. Он яростно бросился в сторону, подчиняя чувство индивидуальности высшей реальности, и его наполнило чувство безмерного восторга, которое он никогда потом не мог забыть.
И это его остановило.
Он в который раз испугался того, что делал: погружался в мир своего собственного экстаза, с извращенным восторгом камикадзе осознавая свое предначертание. Он полностью истощил себя, пытаясь превратить чувства в одно всеобъемлющее ощущение самоудовлетворения, и наконец как-то само собой вышло, что он понял, что подобное великодушие не являлось воинствующим.