Теперь она дошла до самого главного в своих признаниях, и слова полились быстрым потоком:
— Но все это не могло продолжаться долго, потому что спустя некоторое время произошли некоторые изменения. Я вдруг почувствовала, что больше не была так уж желанна. И после каждой нашей близости… я чувствовала, как растет и усиливается что-то, не поддающееся описанию. Может быть, он уже пестовал мне замену. Кто знает?
Рука Маккензи по-прежнему обнимала ее. Когда она повернулась к нему, то боялась смотреть ему в глаза. Но она была поражена тем, что увидела. Его глаза светились нежностью и сочувствием:
— Ты сообщила о происшедшем начальству?
Она горько усмехнулась.
— Он сам был начальством. Кроме того, неужели ты еще ничего не понял из моего рассказа? О чем я могла сообщить? Ведь он меня ни к чему не принуждал. Я сама пошла на это. Я этого хотела.
Ее глаза наполнились слезами унижения.
— Неужели ты не понимаешь, Маккензи? Я берегла эту близость, какой бы гадкой она ни была и чего бы она мне ни стоила. Всю свою жизнь я пыталась избежать этого насилия вновь. Вот почему мне пришлось бросить тебя, когда мы были на Красном Утесе. Для себя я решила, что между нами все кончено и ушло в прошлое, но ты снова и снова возвращался к этому. Ведь, в конце концов, я должна ненавидеть то, что дает мне такое наслаждение. Разве это не понятно?
Маккензи задумчиво смотрел на нее, потом вдруг встал и начал медленно ходить взад-вперед по комнате. Наконец он повернулся к ней:
— Нет, Светла, я не понимаю. И думаю, что ты сама не понимаешь, что делаешь. Ты была всего лишь невинным ребенком — одиноким ребенком, который не мог понять, что О-Седо манипулировал твоей беззащитностью под маской дружелюбия. Скорее всего, он не раз проделывал подобные вещи. Он был просто болен. А ты пытаешься придумывать что-то, чего здесь и близко-то нет.
— Ну, это не более, чем удобный самообман, Маккензи, правда, не лишенный крупицы здравого смысла. Но дело в том, что я прекрасно понимала, что он со мной делал. Я ведь была очень умна. Так, по крайней мере, все говорили. И инстинктивно я не позволила бы подобному произойти, не будь я так унижена и бесправна. Но я была унижена. И так же чувствую себя бесправной и по сей день. Ты понимаешь?
Маккензи прошелся по комнате и сел рядом с ней. На его лице была глубокая уверенность.
— Но к чему считать постыдным и осуждать сексуальное влечение, если обстоятельства, при которых ты его впервые испытала, были несоответствующими?
Она униженно склонила голову:
— Ты так ничего и не понял.
Маккензи мягко обнял ее здоровой рукой и слегка похлопал по плечу.
— Я очень признателен тебе за то, что ты доверилась мне. Я знаю, что тебе было нелегко это сделать. Ты думаешь, что это изменит наши отношения, но ты ошибаешься. Ты очень привлекательная женщина, и я… люблю тебя, Светла. Я люблю тебя с самой первой нашей встречи. И ничего из того, что ты мне рассказала, как и то, что ты могла делать в прошлом, не изменит моего к тебе чувства. Настоящее — вот что действительно имеет значение, настоящее и то, как мы им распорядимся. Прошлое — это не более чем могила, а будущее — отражение того, что мы делаем сегодня. Ты понимаешь меня?
«Боже мой, он опять взялся за старое! Он искалечен, избит и ранен, и все равно его переполняет вера в спасение. Если бы только я была похожа на него».
Она прошептала:
— Ты неисправимый романтик, Маккензи! Ты думаешь, что любовь может преодолеть любые преграды. Наверное, это меня и привлекает в тебе. Но не жди от меня такой же веры. Я не способна на это.
Он встал и поднял ее.
— Раздевайся и устраивайся поудобнее. Сегодня мы уже ничего не решим. Слишком много всего случилось, и мы оба очень устали.
Он наклонился и откинул покрывало с кровати.
«Господи, что же это? Неужели он думает, что я лягу с ним теперь, после всего, что я ему рассказала? Неужели ты ничем не отличаешься от О-Седо?» Она вдруг почувствовала, как ее захлестнула волна тошноты.
Он оглянулся на нее и спросил:
— Что-нибудь не так?
— Я пойду к себе. Боже мой, чего ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты дала нам шанс, как ты сделала сегодня после обеда, в библиотеке. Ведь все было не так уж и плохо?
В библиотеке? Ах, да. Я была счастлива… и чиста. Я целовала его щеку, пока он спал, и чувствовала, что способна беззаветно любить — по крайней мере, в тот момент. Она подозрительно посмотрела на него: уверенный взгляд, широкие плечи, перевязанная рука, следы розовых шрамов на лбу — это результат той аварии, о которой говорил ей доктор Фронто. И мгновенное яростное желание захлестнуло ее, подавив чувство бесконечной усталости.