— Поделиться хочу.
— Нет, — Татьяна покачала головой, потом поправила пуховой платок, — ты не из таких. Да и рискуешь ты сильно. Говорят, что даже фотографировать на улицах запретили.
— Да, запретили, — ответил Миша, — сам приказ этот печатал. В осажденном городе снимать нельзя.
— И зачем ты это говоришь, если не хочешь показаться привлекательным, проницательным? Ведь, ясно, что за распространение такой информации тебя не только из Смольного выгонят. Но и на фронт отправить могут. Вот ты павлином и ходишь, смотри какой я храбрый и добычливый.
— Конечно же, так, — улыбнулся Миша, — но если честно, чтобы ты имела ввиду. Знаешь, что если появиться у тебя возможность, то быстро уезжай из города. Даже не думай. Все сейчас так быстро меняется. Счет уже не на дни идет и не на часы. Барахло тебя не интересует, но может, сможешь Колю вывезти. Надо справки собрать, карточку из поликлиники. Ты подумай, очень хорошо подумай.
— Спасибо за совет, — улыбнулась Татьяна, — а то думала командировку на фронт выбить. Посмотреть на войну.
— Да ты что, — Миша схватил ее за локоть, — ты что! Не вздумай. Там не кино. Поедешь и не вернешься.
— Наверное, поэтому мне путевку и не дали, — пожала плечами Татьяна, — испугались, что фашисты захватят такой важный объект как я. Но если ты просишь, буду себя беречь. Обещаю тебе это. Честное пионерское слово.
Татьяна шутливо отдала Мише пионерский салют.
Он вздохнул:
— Они выкатывают тяжелые пушки, и бомбить нас будут сильно. Сейчас они с восками расправляются. А скоро за город возьмутся.
— И откуда ты это все знаешь? Ты как стратег размышляешь. Как Сталин в 1919 году.
— Я все же кое-что слышу в Смольном. И думаю, что нам всем будет очень кисло.
— Граждане, граждане, сколько можно кричать!
— Перед ними вырост невысокий человек в пальто странного серо-коричневого цвета с красной повязкой на рукаве. Его перекошены рот быстро открывался и закрывался, а руки подлетали как крылышки птицы, до уровня плеч.
— Ну, сколько вам можно говорить?
Татьяна и Миша переглянулись. Вместе со словами незнакомца в жизнь вернулись звуки улицы, треск смотров, шелест шин, покашливание прохожих.
— А в чем собственно дело товарищ? — спросил у громкого незнакомца Миша.
— Как в чем? — ответил тот, — я ответственный работник. Я проводник. Сегодня веду колонну на фронт. Вы это понимаете?
— Вполне, — ответил Миша.
— Вот и хорошо, что понимаете, а на проезжей части вы стоите. Стоите и воркуете как два голубка. И не проехать, ни объехать вас! Влюбленные, время еще нашли в такое!
Татьяна отметила, как покраснел Миша.
— Вы отойдите с дороги. На тротуар отойдите и говорите сколько угодно! — выпалил ответственный проводник, — если считаете, что сейчас время свои шуры муры крутить.
— Давай, отойдем, — сухо сказал Татьяне Миша.
Они сделали несколько шагов и встали у самой стены дома.
Мимо них медленно проехал грузовик, в кабине которого был прорисован профиль ответственного проводника с надменно сжатыми губами. В кузове грузовика сидели женщины в телогрейках с лотами. За первым грузовиком проехал второй, потом третий. На борту третьего грузовика мелом было написано «Ты — фронту».
Татьяна стала серьезной:
— Их окопы копать?
— И окопы, и противотанковые рвы, — вздохнул Миша, — сейчас разнарядки по всем предприятиям идут. Раньше окрестных колхозников сгоняли, а как фронт к городу подошел, то перешли на трудовые ресурсы Ленинграда.
Миша повернулся к Татьяне и неожиданно резко сказал:
— Видишь?! Вчера они ударницы были, заслуженные работницы, швеи или ткачихи какие-нибудь, а сегодня с лопатами на фронт поехали. Трудовые ресурсы будут возмещаться по мере их исчерпания.
— Это диамат? Так учит марксизм — ленинизм? Самое верное учение в мире? — поинтересовалась Татьяна.
— Это предупреждение, — Миша поиграл желваками, — прекрати играть в героиню. Или закончишь как они.
— Катаясь с лопатой на машине?
— Нет, — Миша снова стал мрачным, — нет, роя траншеи, которые и защищать-то никто не станет. Знаешь, сколько этих линий обороны наделали от самой границы? А толку? Немцев они не остановили.
— Сократ, — весело сказала Татьяна, — говорил, что нужно думать не о прочности стен, а о прочности тех, кто будет стоять на этих стенах.
Миша побелел:
— Ты, поосторожнее со своим Сократом.
— А что? — улыбнулась она, — шлепнут без некролога?