— Давай лучше решать, как мне уехать в Ленинград, — сказала сестре Татьяна.
— Я в твоем самоубийстве участвовать не собираюсь. Если хочешь, ищи варранты сама.
— Не хочешь, а приодеться, — сказала Татьяна, — ты там все знаешь, как уехать можно.
Зина обернулась:
— Мама, хоть ты ей скажи. Ты не представляешь что там. Я там была. Все в снегу до второго этажа, на улицах трупы, мертвые машины, черные дома и ничего. Я не знаю, как она дожила до моего приезда.
— Да, Зина, — мама посмотрела на младшую дочь, — если она решила то уедет. Помоги ей.
— Зина, — как-то сдавленно сказала бабушка.
— У нас мужики по норам бегут, — ответила Зина, так и не повернувшись к семье, а ты собралась в Ленинград.
— Все равно уеду.
Зина повернулась к ней:
— Нет в этом никакой сложности. У тебя прописка ленинградская, выехала ты по ордеру эвакуации, работа в Ленинграде есть. Поэтому идешь на Соврадио закрываешь ордер и уезжаешь по месту прописки. Все. Жилье тебе должны предоставить. А работу вернуть. На работе восстановить должны. Тебя там и восстановят. На твоем радио и живых-то уже не осталось. Вымерзли все.
— Спасибо, — сказала Татьяна.
_ Ты хоть побудь у нас, — Зина схватила сестру за плечи, потрясла, — отдохни, насколько это сейчас можно. Подыши свободно. А потом, как жирок наешь, то и езжай обратно.
Татьяна сжала руки сестры:
— Хорошо, хорошо. Но потом уеду. Обязательно уеду.
43
— Что — то вы быстро, — начальник авиационного узла смотрел документы Татьяны.
— На войне как на войне, — ответила она.
— И то верно.
Начальник был таким уродом, что Татьяна не могла отвести взгляд: вся нижняя часть лица была ярко-розовой, как у вареного рака. Губы тонкие и прямые обрамляли рот. Выше линии носа кожа лица была нормальной.
Начальник уловил ее взгляд и крякнул:
— Как есть. Осенью сорокового получил мой полк новые Як первые. Вылетел я и при посадке завалился на нос. Погорел немного. Все, что было не закрыто шлемом и очками сгорело. Но я привык. Мажу ожог вазелином, чтобы не сох.
Татьяна, наконец, отвела взгляд.
— Вот и списали меня в обоз, — продолжил начальник авиационного узла, — но ничего бывает хуже. А знаете, за что я люблю женщин?
Татьяна посмотрела на него недоуменно.
Начальник опять крякнул. Наверное, это была его манера смеяться.
— Я не о том, что вы подумали. Женщины легкие. Вес летчика Рабоче-крестьянской Красной Армии с парашютом девяносто килограммов, а вес женщины — сорок. Сорок килограммов. А вес в авиации очень важен. У вас есть груз?
— Нет, практические нет, — ответила Татьяна, — только это.
Она показала вещмешок, который принесла Зина, а мама и бабушка набили какими-то продуктами.
— Вот и хорошо, — сказал начальник авиационного узла, — скоро полетите. Через два часа в Ленинград пойдет почтовый. Он только с почтой, ну еще несколько пассажиров. Если ничего не измениться, то полетите на нем.
— Спасибо, — ответила Татьяна.
— Хрр, — крякнул начальник, — за что? За пропуск в Ленинград? Это не прямой полет до Казани. Полетите на трофейном.
— Это как? — спросила она.
Начальник авиационного узла посмотрел в окно:
— Немец под Москвой, но и мы на что-то годимся. Есть уже трофейные самолеты. Полетите на немецком транспортнике Юнкерс пятьдесят два. Такой большой, трех моторный. Не Дуглас конечно, но ничего. Надежный.
— Я знаю, — сказала Татьяна.
— Да?
— Помню их с гражданской войны с Испании. Они тогда перевозили войска франкистов из Африки.
— Были там? — поразился начальник авиационного узла.
— Нет, — покачала головой Татьяна, — я по новостям помню. На радио работаю.
— На радио, — свистнул начальник, — на радио это хорошо. Нам бойцы агитации и пропаганды очень нужны. Правда, нужна не меньше хлеба.
Он почему-то скривился, словно от боли.
— Я там работаю, — спокойно сказала она, глядя ему в уродливое лицо, — и знаю, что вам не нравиться.
— Не нравиться? — усмехнулся начальник, — а, пожалуй, что не нравиться. А вы туда зачем?
— Куда?
— В Ленинград этот? Туда сейчас мало кто летит. Вот в Казань, Куйбышев рейсы всегда забитые. Особенно в Куйбышев. Вторая столица.
— Столица трусов, — резко сказала Татьяна.
— Хрр, — начальник посмотрел на нее веселыми голубями глазами — бесятами, — вы потише. Все же время военное.