— У вас, я вижу тоже все не очень хорошо.
Татьяна сжала его холодные и дорожащие руки:
— Хуже уже не будет. Не будет, надо только выжить. И победить.
Он как-то обреченно закивал.
— Не спрашиваете, для кого теперь жить, — она еще сильнее сжала руки Натана Яковлевича, — не задавайте таких простых вопросов. Надо просто жить. Вы меня понимаете?
— Таня, — ответил он, — но мои дочки?
— Натан Яковлевич, — дернула она его за руки, — а мои дети?
Он захотел вывернуться, но Татьяна крепко держала его за руки, а сил у этого слабого человека было совсем мало.
— Натан Яковлевич. Мой кабинет свободен?
— Конечно, — быстро ответил Натан Яковлевич, — там пол-этажа свободно.
— Я его займу. Могу работать постоянно. Сейчас нет смысла ходить домой. Да и дома как такового нет. Здесь мой дом.
— Конечно, конечно, — согласился Натан Яковлевич, — я живу здесь. Но я как ответственный работник. Хотя какой из меня аппаратчик? Но бомбоубежище у нас хорошее. Теплое, есть вода, и работать можно. И там можно и здесь можно.
— Хорошо.
— А вы, с какой целью ввернулись Танечка, — все же спросил Натан Яковлевич. Спросил то, чего не должен был спрашивать, это понимал и он и она. Но все, же спросил.
— Я буду писать стихи, — четко ответила Татьяна.
— Но вы ведь и так писали, — Натан Яковлевич посмотрел ей в лицо.
— Да, но никогда не писала стихов. Раньше не писала. Поденщину, халтуру, поделки. Такие были. А сейчас чувствую, что они нужны. Стихи нужны. И они будут. Если хотите это мой ответ фронту.
— Ответ фронту, — повторил Натан Яковлевич, выводил и опустил руки.
— Я в Москве поняла, Натан Яковлевич, что литература имеет смысл только тогда когда дает человеку крылья.
Он посмотрел ей в глаза, старый и безнадежно одинокий занимающий и чужой кабинет, и чужое место в жизни.
— Вы идите, — голос его сорвался, — я все подпишу и передам в отдел кадров сам.
— Спасибо, Натан Яковлевич.
— Наверное, это все, что я могу для вас сделать.
Он отвернулся и пошел к столу.
— А знаете, Натан Яковлевич, — сказала ему в спину Татьяна, — каждый решает сам. Ноя могу для вас сделать больше. И рада этому.
Он не обернулся, а только обреченно махнул рукой.
47
В кабинете Татьяна потрогала батареи. Они были совсем холодные и пустые. Хоть не взорвались и то хорошо. Она села на холодный стул. Потрогала ледяную чернильницу. Чернила высохли, они испарились от холода. Потом она достала из стола две открытки и написала их карандашом. Одну Коле, а другую Мише. Спустилась вниз и опустила их в ящик. Живые откликнуться.
Через шесть дней позвонил Миша. Его голос был радостным, но недовольным:
— Ты где пропадала?
— В Москву ездила.
— В Москву? — переспросил Миша.
— Да, а что?
— Командировка?
— Называй это так.
— Тогда почему вернулась? Не понимаешь, что здесь происходит?
— Понимаю потому и вернулась, что понимаю.
— Дура, ты Танька, — грубо сказал Миша.
Татьяна засмеялась:
— Ты и представить не можешь насколько ты не прав.
Она кашлянула.
— А ты еще к тому же и умудрилась заболеть, — укоризненно сказал Мига.
— Нет, — ответила Татьяна, — надеюсь, что нет. Это от дыма.
— Ты опять куришь?
— Опять курю. Куда без этого.
— Понятно, — потянул он, — понятно.
— А вот если понятно, то не говори глупостей. И не занимай линию. Не буду.
— Краткость это сам понимаешь, что, — хихикнула она.
— Ты не хочешь меня видеть?
— И видеть хочу и слышать хочу. Но сейчас я без перерыва пишу.
— Что пишешь?
— Представь стихи.
— Для радио? — деловито спросил Миша.
— Нет, — ответила Татьяна, — для себя, для тебя. Для Коли, для людей, для Ленинграда.
— Хорошо, — неожиданно громко сказал он, — хоть кто-то напишет то, что он думает. А то мне до тебя не добраться. Вот у меня работы много. А город весь в сугробах. Живем как челюскинцы на льдине. Каждый на своей. Добежал до магазина, получил по карточкам и домой. Или на работу. Кому везет те с работы не вылазят.
— И хорошо. Я тогда тоже работать. Буду. Я в Доме Радио. Ты меня здесь всегда найдешь.
— Ты вот, что, — сказал он быстро, — с нашей обстановкой ты мало знакома. Ты не ходи много по улицам. Сейчас практически не бомбят. Наверное, самолеты куда-то еще перебросили, но обстреливают сильно. Не так как осенью, когда ты помнишь?