— Не хочу на холод вылазить. С тобой так тепло. Я пригрелась и не хочу вылазить.
Татьяна погладила его грудь и живот:
— Пригрелась и хочу лежать. Тепло так с тобой. И мирно.
— Где у тебя папиросы?
— В полушубке. В левом кармане, — она потерлась носом о его шершавую шоку.
Миша быстро поднял одеяло, вылез на холод, добежал по вешал и сунул руку в левый карман полушубка. После этого он обернулся к Татьяне и выразительно посмотрел на нее:
— Пусто.
— Я ошиблась, — рассмеялась она, — они в правом кармане.
Миша сунул руку в правый карман, достал папиросы и вернулся в постель.
— Холодно, — поежился Миша.
— Да, — ответила Татьяна, — но мне хотелось видеть тебя голым.
— Могла бы просто попросить, — угрюмо сказал Миша.
— Могла, — Татьяна закурила и затянулась папиросой, — но так было бы не интересно. Мужчинами интересно управлять. Они готовы на все ради женщины. Особенно если считают что спасают ее от дракона, пусть при этом они только приносят папиросы. И когда я с мужчиной, то я чувствую себя женщиной.
— Так все сложно, — покачал он головой.
— Нет, но жалко, что сейчас не лето. Мы могли бы съездить за город. Есть протоки, где можно купать голыми. Там такая теплая вода. Теплая и прозрачная. Там не глубоко, а дно не ровное, воды то по шею, а то по щиколотку.
— Доживем до лета, съездим, — ответил Миша.
— Нет, зачем ждать, для радости не нужно ждать лета, — она откинула одеяло и встала на кровати перед Мишей на колени, — нравиться?
— Нравиться, — ответил он.
Татьяна медленно затягивалась папиросой, ее грудь медленно поднималась.
— Грудь после трех беременностей стала уже не той, — и она провела рукой по груди, тронула соски, погладила бедра, — но бедра еще очень ничего. Хотя согласна мне не семнадцать. Тогда соски были такие твердые как резиновые, а трусы скрипели, когда я их одевала.
Миша смотрел на нее бешенными глазами.
— Я сейчас докурю, — Татьяна смешливо посмотрела на него, — и ты возьмешь меня как лев львицу — сзади. Жестко и без сантиментов. Но сначала я докурю папиросу.
И она выпустила дым ему в лицо.
55
«Январский» цикл стихов оказался хорош. Так хорош, что в Смольном его одобрили для выступления в боевых частях и на заводах. Несколько сотрудников радио отправили читать стихи. Припрягли и Татьяну. Как не отпихивалась она от предложения Натана Яковлевича, но пришлось ехать на Балтийский завод и читать.
— Таня, — сказал Натан Яковлевич, — он пришлют машину. И у них хорошие пайки. Обязательно вас хорошо покормят. И не знаю, что вы не хотите туда ехать? У меня очередь из сотрудников на чтение стихов и выступления по заводам. Вас все требуют. А вы заперлись и сидите в кабинете.
— Дорогой, Натан Яковлевич, — вздохнула Татьяна, — ну зачем мне эти заводы? Мне и так хорошо, всего хватает.
— Не говорите так. Не говорите. В крайнем случае, у вас появиться материал для новых стихов. Город, знаете ли, ждет. Да и в Смольном уже намекали.
— Конечно, — кивнула Татьяна, — все чего-то ждут. В основном навигации по Ладоге и летной погоды. А стихи кончились.
— Вот именно поэтому вам и надо поездить по заводам, — Натан Яковлевич посмотрел на Татьяну с мольбой, — сами знаете приказать я вам не могу. Н вот просить могу — Танечка, ну съездите на два — три завода. На фронт я вас не посылаю и никогда не пошлю. А на предприятия можно и съездить.
— И что я там увижу, — спросила она, — рабочих кующих меч победы?
Натан Яковлевич вздохнул:
— Таня, поверьте мне человеку прожившему жизнь.
— И завешавшему все людям, — продолжила она.
Натан Яковлевич посмотрел ей в лицо:
— Таня иногда надо выполнить общественно полезную работу, чтобы не дразнить гусей.
— Натан Яковлевич, — ехидно спросила она, — а вы знаете, где продаются гуси? Я бы купила парочку.
— Таня, — тяжело вздохнул замдиректора, — меня дергают из Смольного. Им надо, чтобы отчитаться о мобилизации всех и вся. В том числе и вас для подъема боевого духа рабочих.
— И колхозников, — сказала она.
— О колхозниках Таня они ничего не говорят.
— И это хорошо, — заключила Татьяна, — но вы говорите, что мне не избежать участи быть услышанной рабочим классом?
— Нет, — покачал головой Натан Яковлевич, — не избежать.
— Тогда, — Татьяна всплеснула руками, — дайте мне туда путевку и я буду выступать как Айседора Дункан перед революционными рабочими!