— Плоско.
— Плоско. И глупо.
— Ты меня подозреваешь?
— В чем?
— В том, что я могу и на тебя написать.
— Донос?
Татьяна отвернулась к окну:
— Боже, что с нами стало? Мы уже думаем, что пишем друг на друга. Ты спишь с человеком, а сам следишь, как бы он на тебя донос не написал. А если напишет, то осталось только рыдать.
— Ты действительно считаешь, что такое возможно?
— Донос на любовника или любовницу, — Татьяна вздернула плечами, — если это не было задумано сразу. Подставить человека, чтобы забрать его квартиру или рабочее место занять. А может жену увести.
— А может и жену увести, — повторил.
— Ты представляешь как это мерзко и дико — иметь человека и писать на него.
— А таких много, — неожиданно сказал, — если ты хочешь жить долго и хорошо, то надо давить на высших и топить высших.
Татьяна посмотрела на него. Ее лицо исказилось гримасой недоверия и презрения.
— Так говорят на рынке, — тихо сказал.
— А ты это на рынке слышал? — спросила Татьяна, — специально ходил.
Миша махнул рукой и отошел от окна.
— Ты бы не стояла там. От окна сильно дует, а в городе сама понимаешь, что очень плохо с лекарствами. Будешь болеть и долго.
— Может мне теперь, и жить е хочется.
— Интересное заявление. Ты давно это решила?
Татьяна отошла от окна и плотнее завернулась в шаль.
Миша посмотрел на лампочку прикрытую старым абажуром, который запылился и давал тусклый свет.
Татьяна посмотрела на него и отошла в самый темный угол.
— Ты не ответила, — тихо сказал Миша.
— Много раз решала, — сказала она из угла, — первый раз еще лет в шестнадцать. А потом в тюрьме. Когда детей теряла постоянно об этом думала. Вообще ни о чем думать кроме смерти не могла. Думала, как хорошо взять и перестать страдать. Выключить себя из этой жизни. Не видеть никого ни тех, ни этих.
Миша молчал. Он машинально смахивал пыль на пол. Кучка пыли росла.
— Когда Коля умер, то я месяц его люминал в кармане носила. Хотела себя убить. В любой момент. Выпить все и умереть.
— Но мы тогда уже жили вместе, — недоуменно спросил Миша
Татьяна ничего не ответила. Они молчали. Коля расшвырял носком ботинка пыль.
— Жили. Даже когда мы жили вместе я о самоубийстве думала. Вроде жизнь идет, а вроде ее и нет. Я так думала: одного мужика убила, второго довела до смерти, вот что теперь с третьим будет? У меня и так личная жизнь дырявая как решето. Нет в ней ничего кроме рамок, которые придуманы и определены не мной. Зачем мне такая жизнь?
— Ты мне не верила, — спросил Миша, — не верила?
— Я думала, почему я так живу и для чего мне такая несчастная жизнь. Зачем мне очередной мужик, который хочет меня и не хочет жить со мной.
— Почему е хочу? — спросил Миша.
— А потому, что если бы не блокада, если бы ходили трамваи и автобусы, то ты приезжал бы ко мне на ночь и уезжал бы утром. А я оставалась бы одна, стирала простыни, трусы и лифчики, а ты крутил бы усы, в своем институте слушая мои стихи по радио.
Миша хмыкнул. Татьяна во многом была права, он действительно не чувствовал себя семьянином, но ради не…
— Тебя вполне устраивал несчастный больной Коля. Он тебе не мешал. Ты был бы не против, чтобы я жила и страдала вместе с ним.
— Но ты, же любишь страдать, — тихо сказал Коля.
— Нет! — так неожиданно громко закричала Татьяна, — нет! Вы меня заставили страдать. Я как последняя станция ваших поездов. За первого мужа я угодила в НКВД, за второго сидела в поликлиниках и тряслась во время его припадков! Из-за большевиков я теряла детей и летела в ледяном самолете в окружаемую немцами Москву! Из-за этого мира я сейчас здесь и сейчас! Вот стою с тобой в этой несчастной комнатенке, а комнаты кругом пусты! И можно говорить открыто и громко! Орать можно сколько хочешь! Все жильцы на нашем этаже сдохли! Все!
Она устала и взялась руками за виски.
Миша подошел и встал рядом:
— А что ты чествуешь из-за меня?
— Совсем не то, что думаешь, ты, — ответила Татьяна, — я не думаю о тебе как о мужчине. Вообще.
— То есть? — насупился Миша.
— А вот так, — Татьяна медленно подняла голову, блеклый свет скрывал и бледность ее лица и черноту кругов под глазами, — я вообще не думаю, что мне стоит с тобой жить. Ты даже не помог мне, когда умер Коля. Коля ушел тихо, как и жил. Он смелы был со мной только в первые дни знакомства. Как и ты. Что же вы за мужики такие?
Миша недоуменно смотрел на нее. Ему уже не казалось, что это обычная истерика, к которым он уже привыкал. Но Татьяна отвернулась от него: