— Зощенко и так не хорошо, — сказал Миша, — говорят они все имущество из квартиры продали. Он какие-то стулья делает на продажу или для себя.
Татьяна затушила папиросу и обернулась к мужу:
— Стулья делает это хорошо. Может быть и хуже. Хорошо, если ему хуже не будет и не продеться ему гробы делать.
77
— Тебе надо торопиться Таня, — как-то отвлеченно отметил на очередной консультации Сергей Васильевич, — пока наша очередная оттепель не закончилась.
— Что вы имеете ввиду?
— Только то, Таня, что все оттепели заканчиваются заморозками. Особенно в нашей стране. Других примеров в нашей истории мы, увы, не имеем.
— Вы думаете, могут закрыть мою тему? — поразилась Танюша.
— О нет, — улыбнулся Сергей Васильевич, — такое было большой редкостью даже в советское время. Иногда не допускали к защите диссертации, кандидатские и докторские. Это было. Если в их тексте были прямые цитаты из речей отстраненных товарищей, которые расходились линией партии. Но дипломы никто не закрывал. Правда, их тогда и писали мало.
Сергей Васильевич помолчал и добавил:
Просто некоторые аспекты в твоей работе, акценты, так сказать, могут стать лишними. На оценку это не повлияет, но пару неприятных минут на защите диплома это может подарить. А эксцессы не нужны.
К этому времени Танюша уже достаточно начиталась советских книг с двойным и тройным смыслом. Она поняла, что сейчас Сергея Васильевича волнует совсем не защита диплома.
— Сергей Васильевич, — тихо спросила она, — вы ведь сейчас не про этот диплом. Правда?
— Взрослеете Танюша, — ответил преподаватель, — взрослеете. И это хорошо. Помню вас с первого курса, помню эти школярские рефераты и курсовые. А вот теперь уже понимаете полутона и полуцвета разговора. Значит, не зря мы с вами работаем. Со многими бесполезно, но с некоторыми результат есть. Конечно я не про диплом. Он не столько мне нужен или кафедре, сколько вам. Неизвестно, когда вам придется так долго работать головой и придется ли вообще. Но я сейчас конечно не об этом. Оценку вы получите и получите высокую. Проблема в проекции нашего прошлого на наше с вами будущее. Да и настоящее. И как нам с вами в этом настоящем жить, а будущем выбирать.
— И как? — тихо спросила Танюша.
Сергей Васильевич пожал плечами, как бы говоря «о если бы я знал», но быстро нашелся:
— А вот не надо считать, что интеллигенция чем-то обязана народу. Это прекрасное утверждение предполагает то, что интеллигенция несет для народа нечто особенно важное. Но заканчивается все фразой одного из недоповешанных декабристов, о том, что русский народ — раб и даже повесить толком не умеет.
— А что в этом главное? — спросила Танюша.
— Главное не разочароваться водном человеке. В самом себе, — и Сергей Васильевич ткнул большим пальцем себе в грудь.
— А еще надо помнить то, — сказал преподаватель, — что жить можно везде. Но лучше в США.
Таня хихикнула.
Сергей Васильевич посмотрел на нее:
— И зря вы так. Они там, наверху это хорошо знают.
78
После войны в Ленинграде открыли булочные на каждом углу. Советская власть еще раз показала населению как успешно она преодолевает сложности, которых уже нет. Изобилие хлеба, а иногда и сдобных булок показывало, что очередные трудности преодолены. Шестьсот тысяч официальных жертв блокады были торжественно оплаканы и забыты. Упоминание о смерти в годы войны считалось паникерством. После войны клеветой на советский строй. Жуй хлеб и молчи. Но и это было хорошо. Москва Ленинград снабжали значительно лучше, а в стране ели падаль, вываривали шкуры и делали лепешки из лебеды.
Во второй половине пятидесятых Хрущев стал сносить памятники объявленному тираном Сталину. И одновременно в город Ленина приехала египетская выставка с сокровищами Тутанхамона. В стране каждый день падали памятники усатому деспоту, а Татьяна рассматривала сокровища мальчика-фараона, обещавшими ему благодать загробного мира. Она подумала, что наивные древние цари все тянули за собой. А Сталин? Он лег в гроб в маршальском кителе, которого был не достоин и в стоптанных башмаках. Говорили, что второй пары ботинок у него не было. И даже прокуренную трубку с собой не взял. Завернулся в кусок окрашенного сукна и растянулся в стеклянном саркофаге на страх и потеху публике.
— Надо же, даже трубку с собой не захватил черт усатый, — вырвалось у Татьяны.