— Что ты сказала? — не расслышал Миша, который рассматривал модель лодки, обязанность которой было катать Тутанхамона по царству Осириса.
— Говорю, — ответила мужу Татьяна, — что ничего не забрал с собой наш фараон. Все барахло нам оставил.
Миша быстро оглянулся на редких посетителей выставки:
— Давай продолжим дома.
— Хотя я ошибаюсь, — покачала головой Татьяна, — наши фараоны были архаичнее египетских. Те уже не убивали слуг и жен, чтобы с ними отправиться в загробное царство. Их им заменяли статуэтки. Видел? Там они стояли, в начале зала стояли. Маленькие такие ушебти называются. Их клали в гробницы, чтобы они работали за хозяина. А наши были как первые цари. Они с собой забрали тьму народа. Ленин, наверное, миллионов десять, а Сталин все пятьдесят!
— Таня, я тебя прошу, — Миша взял ее за руку, — не надо здесь устраивать политических манифестаций. Не место.
— И не время дорогой, — ответила Татьяна, — но так для нас время никогда не наступит. Нельзя стать свободным в один обозначенный сверху день и час. Проснулся утром и уже свободный. Нет ни фараонов, ни генеральных секретарей. А в почтовом ящике извещение: «Вы, уважаемый, имя рек, свободны с сего дня. Ровно с 8.00». Надо быть посмелее. Сейчас никого уже не потащат в большой дом.
— Сейчас не потащат, — громко прошептал Миша, — а кто знает, что потом будет?
— Потом с нами будет то же что и с Тутанхамоном и Сталиным. Только гроб будет не золотой и не стеклянный. И похороны попроще. Мой некролог опубликуют в «Литературке», а твой только в городской газете. На более мы не наработали. Ты знаешь, что для некрологов существует заранее утвержденная форма. Потом только фамилии вставляют и покатили дальше.
79
Очередная семейная сцена началась банально. Миша пришел хмурый. Он то — ли думал к чему придраться, то ли уже придумал по дороге.
— Мы с тобой, вроде как семья, — сказал он.
— Вроде как, — откликнулась Татьяна.
То, что у нас нет детей, — сразу же ударил в самое болезненное место Миша, — это не моя вина.
— Я знаю, — тихо сказала она, — знаю.
Он уже расстегнул пиджак, вынул запонки и стянул галстук.
Не порадовавший солнечный зайчик проскакал по полу.
Татьяна, почему сейчас поняла, что эти семейные сцены не просто пронзают их жизнь, он ее формируют, стягивают с прошлым и выступают основным содержание всего настоящего.
Миша взвинчено-бодро прошел по комнате. Наконец он снял рубашку и одел домашнюю кофту. Все было готово для продолжения.
— Есть не будешь, — спросила Татьяна.
— А ты приготовила, — язвительно поинтересовался Миша.
— Я нет, — она поняла, что сегодня будет сложный разговор, — но ужин всегда готов. Как и обед. Ты все тоже не можешь или не хочешь писать стихи.
Миша хрустнул пальцами:
— Ты всегда меня укоряешь своими стихами. Стихи, стихи, стихи. Бертольц. Бертольц, Бертольц.
— Но я не виновата в этом.
— Не виновата, — он отошел к дальней стене, — не виновата. Но не обязательно постоянно напоминать, что именно твоим стихам мы обязаны всем. Эта квартира, дача, путевки, пайки какие-то.
— Тебя не устраивает то, что я пишу стихи?
— Давно не пишешь, — как —то радостно выкрикнул он, — давно. Но ты член Союза писателей, тебя переиздают и приглашают на собрания, свет погасшей звезды еще идет до нас.
Татьяна поняла, что Миша чем-то очень расстроен и очень сильно задет.
— В твоем мире домостроя, — хмыкнула она, — в том мире, что ты сам себе и придумал. Место женщины совсем не на кафедре.
— Место женщины, — зло сказал Миша, нащупавший наконец нить разговора, — место женщины не трепаться с посторонними мужиками. Тем более если этой женщине за сорок. Далеко за сорок. Ой, как далеко за сорок.
— Так ты про Зайкина? — рассмеялась она, — про него? Ну, это же обычная интрижка. Мы с тобой пережили таких множество.
— Татьяна Петровна, — громко отчеканил Миша, Татьяна Петровна. Если вы не можете успокоиться. До сих пор в вас гуляют ветры любви. То хотя бы научитесь выбирать объекты вашей страсти.
— А что такого, — пожала она плечами, — что ты так взвился то именно сегодня.
— А, а, а, — протянул он, — сегодня. Хорошо. Сегодня пол университета бла — бла про все это.
Это было неприятно. Зайкин был невысокий, и даже неприметный прозаик. «Зайкин — прозаик» даже посмеялась он первый раз прочитав его фамилию. Он писал какие-то мутные рассказы, повести и даже романы. Все из сельской жизни. Точнее колхозной. Она даже три страницы его романа прочесть не смогла — так беспомощно и пошло это было. Уже в начале романа стало понятно, кто построит колхоз и кто победит в строительстве нового мира.