Зайкин приехал в Ленинград из какого-то областного центра центальночерноземного района. Он жил в общежитии, хлопотал о отдельной квартире, ходил по издательствам и собирал заказы на новые романы. Странно, но ему везло. Его она встретила в Дома творчества, когда он сидел и правил пухлую пачку машинописных листов. Это был его очередной роман-повесть-быль или что-то такое же монументальное. Татьяну это позабавило — какой-то мужчина похожий больше на работника исполкома с очень умным лицом делает какие-то поправки в махровых серых листах.
Он присела рядом и сказала:
— Даже здесь. Работаете.
Он не понял иронии:
— Здравствуйте, а что делать. У меня договора на три романа, а написать надо за год. Получил путевку и поехал работать. Здесь все условия.
— Здесь все условия, — откликнулась она, — дома творчества для этого и создали.
Татьяна раскрыла портсигар. В нем лежали три любимые папиросы «Казбек».
— Не желаете?
— Как правило, мужчины предлагают дамам сигареты, — автоматически ответил Зайкин.
— Это не сигареты, — улыбнулась Татьяна.
— Я курил. Но бросил, — ответил он, — в детстве курил. А потом понял, что это глупо.
Для нее он был даже не увлечением. Скорее отражением ее скуки.
Миша стал успокаиваться, его гнев проходил. Он тоже понял, что Татьяне это неприятно.
— Не думала я, что мужчины измельчали.
— Зайкин этот вчера на весь ресторан Дома писателей рассказ о ваших отношениях.
— Каких отношениях? — пожала плечами Татьяна.
— Мне передали, что он сильно напился и хвалился всем кого мог поймать, что вышел из провинции, а теперь у него пачка договоров на романы, а любовница сама Татьяна Бертольц.
Она поджала губы:
— У него сложности сейчас. Раскритиковали последний роман. Сильно побили и даже вызывали в обком. Очень не понравился он там — наверху. Один договор на роман с ним расторгли, но аванс оставили. И квартиру обещают, а не дают.
— Это не поводи, — жестко сказал Миша, — чтобы о таком говорить всем.
Татьяна уже попрощалась с Зайкиным:
— Миша, если я скажу, что я больше никогда с ним не увижусь, это тебя удовлетворит?
Миша зло посмотрел на нее:
— Ты мне даешь очередную подачку? Ты сама перешла к каким-то колхозникам и хмырям, но говоришь, что это такой подарок мне. Ты можешь делать, что хочешь только знай, что твои последние увлечения это сплошные уроды. Ты исписалась и растратилась как женщина.
— Вот и спасибо тебе дорогой.
— И всегда, пожалуйста.
80
— Почему мы так сильно различаемся? — поинтересовалась на очередной консультации Танюша.
— А кто он? И кто мы? — посмотрел на нее Сергей Васильевич.
— Мы и они. Поколение тридцатых и сороковых и современное.
— А вы про это, — Сергей Васильевич пожал плечами объяснений, как всегда может быть несколько. Политологическое, социологическое, психологическое. Какое вы предпочитаете?
— Ваше, — тихо сказала Танюша.
— О, — улыбнулся Сергей Васильевич, — это очень правильный ответ научному руководителю. Пожалуй, я не буду претендовать на абсолютную истину.
Преподаватель посмотрел в окно и продолжил:
— Советский проект государственности был модернизационным левым, а современный российский консервативный правы. Иначе говоря, Советский Союз был большой неудобной гоночной машиной, с мощным двигателем, алюминиевыми колесами, скрипучим рулевым управлением, табуретками с скамейками вместо сидений. Он был опасным не только при езде, но и в покое. Не все перенесли советское бытие. Современная Россия совершено иная. Она достаточно комфортна, это небольшой автобус, припаркованный на дачном участке. В нем можно неплохо жить, сиденья его разбираются, плата за нахождения в нем не велика, а соседи вполне мирные. Недостаток у него один — у него нет колес, и он никуда не едет. Вместо движения у него окна с телеэкранами, на которых постоянно идет трансляция пробегающих мимо пейзажей. Все, что сейчас происходит в нашей стране это проекция движения снаружи. Конечно, те, кто прорвались к водительскому креслу, неистово крутят руль, кричат: «Эх, прокачу». Потом они сами трясут автобус, чтобы имитировать движение и требуют, чтобы остальные пассажиры не раскачивали лодку. Но все это происходит без какого-либо движения. А наш автобус — дача все глубже врастает в землю.