И очень скоро понимаю, что в мою сторону Дубровский даже не дышит. Вообще. Как будто меня здесь нет.
Весь полет проходит в мучительном, звенящем молчании. На работе сосредоточится не получается. Я бросаю это занятие, переключаюсь на сериал, но происходящее на экране проскальзывает сквозь мое сознание. Зато я прекрасно слышу, как Дубровский просит у стюардессы минералку с лимоном. Его голос - ровный, спокойный, с той самой хрипотцой, от которой у меня, даже сидящей, подкашиваются ноги.
Еще я слишком остро, как собака, чувствую его запах. Тот самый, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Лайм, соль, кожа и капелька табака. На меня накатывают фантомные боли воспоминаний, такие сильные, что на секунду темнеет в глазах. Пытаюсь развернуться, сесть хотя бы чуть-чуть в пол-оборота. Но делаю это как неуклюжая слониха - рабочий блокнот валится на пол, а ручка катится прямо к сиденью Дубровского.
Я мысленно чертыхаюсь, подбираю блокнот, поднимаюсь, чтобы схватить ручку.
Слишком поздно замечаю, что мы наклоняется за ней почти одновременно. Когда уже невозможно отклониться, избежать болезненного контакта. Мысленно - или нет? - делаю глубокий вдох сквозь зубы за мгновение до того, как наши пальцы касаются. Его кожа - теплая, шершавая. Моя - как будто ледяная. Я вздрагиваю, как от удара током, одергиваю руку слишком близко, выдавая себя с головой, но сейчас это не самое страшное - кажется, мое сердце грохочет так громко, что это слышит не только Дубровский, но и весь самолет.
Только когда проходит первый приступ паники, соображаю, что в ту секунду, когда одернула пальцы, он как раз протянул мне ручку. И до сих пор ее держит, как будто хочет подчеркнуть, что ему на мое присутствие вообще наплевать, у него давно ничего не дергает и не зудит.
— Спасибо, - предательски тихо шепчу, беру ручку кончиками пальцев, всеми силами стараясь избежать еще одного, даже крохотного физического контакта.
Слава молча отворачивается и снова погружается в книгу, но на этот раз - заткнув уши AirPods’ами. А я до самого конца полета чувствую, как на моих пальцах горит след от его прикосновения. И ни влажные салфетки, ни крем для рук, ни даже санитайзер не помогают от него избавиться.
Берлин встречает нас прохладой и моросящим дождем. Наш ждет просторный внедорожник: Дубровский садится рядом с водителем, мы с Сорокиным - сзади. Но в этом замкнутом пространстве Слава Слава снова как будто безраздельно захватывает мое внимание и волю - все время ловлю себя на том, что украдкой смотрю на его затылок и плечи, на то, как иногда приоткрывает губы, словно подпевая чему-то в наушниках. Тишина в салоне гнетущая, как в камере смертников. Сорокин пару раз пытается разрядить обстановку, что-то говорит о погоде, о том, что надо посмотреть еще раз список матчей и может урвать время чтобы сходить вообще на любой, просто чтобы посидеть на стадионе. Ни я, ни Слава, его болтовню не поддерживаем и в конце концов, он обиженно замолкает.
Когда подъезжаем к отелю, первой из машины выскакиваю я.
Надеюсь успеть забрать свою сумку и залететь в отель до того, как нам снова придется идти рядом, но копаюсь, как ленивец, потому что у меня окончательно сбиваются настройки синхронизации между телом и реакциями - мои руки как будто делают прямо противоположное тому, что приказывает мозг. В итоге пока я пытаюсь достать сумку, Слава оказывается рядом, чтобы забрать свою. Чувств тепло его плеча рядом, и только огромными усилиями воли не отскакиваю снова - это было бы уже просто смешно. Он молча, без видимых усилий, достает наш багаж и молча несет. Делает это молча, механически, как будто это просто часть его обязанностей. Когда пытаюсь забрать свою сумку, наши пальцы снова случайно касаются. Я снова вздрагиваю. Он - снова нет. Только на секунду задерживает на мне скорее вопросительный, чем заинтересованный взгляд. Я поджимаю губы и молча отступаю - хорошо, неси, спасибо за помощь. Но ничего из этого не произношу вслух.
Как только мы входим в лобби, Дубровский тут же достает телефон и начинает что-то быстро печатать. На его губах на мгновение появляется тень улыбки - теплой, настоящей. Той, которая когда-то предназначалась мне, а теперь - какой-то другой… да?
Мои каблуки стучат по гранитному полу так громко, что, кажется, привлекают все внимание вокруг. Я уже сто раз пожалела, что не надела удобные дерби - в них мне по крайней мере не пришлось бы чувствовать себя солдатом на смотровом марше.