Не знаю, дело ли в моем «противозачаточном лице» или в его собственном настроении, но он ничего такого не предлагает, даже не намекает. Мы болтаем просто как старые приятели, которые очень долго не виделись и потом, скорее всего, не увидятся снова, но здесь и сейчас им есть о чем поговорить.
Потом он так же галантно подвозит меня в отель.
Прощание - короткое, почти целомудренное. Легкое, дружеское объятие, обещание списаться в социальных сетях, дежурная улыбка. Он предлагает проводить меня до лифта, но я отказываюсь, ссылаясь на усталость.
Видит бог, я пыталась. Я даже мысленно допускала вариант, в котором он отвезет меня к себе и мы займемся сексом как раньше - хорошим, расслабленным, кайфовым. Совершенно безопасным, потому что я не буду от нег зависима. Но у меня ничего не получилось. Мысль о том, что меня будут трогать чужие мужские ладони, не вызвала ничего кроме однозначного категоричного «ни за что». Я и раньше не прыгала из постели в постель, но не делала этого потому что работала, не искала любовника нарочно и просто не было острой необходимости.
После Славы все иначе.
По-другому.
На мне как будто висит невидимый знак его владения, и я не знаю - правда не знаю - сколько месяцев или лет должно пройти, прежде чем он сотрется.
Так что после ужина с Матиасом единственное, в чем я остро нуждаюсь - это одиночество.
Роль «холодной бездушной суки» - как платье не по размеру: красивое, но жмет в груди и не дает дышать.
Я иду по огромному, гулкому холлу отеля под оглушительный марш собственных каблуков - единственный звук в сонной ночной тишине. Чувствую себя самозванкой в этом мире роскоши и спокойствия, актрисой, которая доиграла свою роль (халтурно, чего уж там) и теперь возвращается в пустую, холодную гримерку.
Лифт бесшумно поднимает седьмой на этаж. Двери разъезжаются, я выхожу в длинный, пустой коридор, залитый приглушенным, медовым светом. Тихо, как в склепе. Ковровое покрытие поглощает звук моих шагов, но я все равно позволяю себе слабость, оперевшись ладонью на стену, стащить туфли и с беззвучным стоном облегчения, встать на всю ступню.
Мой номер - в левом крыле. Его - в правом. Нас разделяет всего один поворот, а как будто целая Вселенная.
Я иду, глядя прямо перед собой, стараясь не думать и не чувствовать. Но когда подхожу к этому проклятому повороту, сердце делает болезненный удар и замирает.
Невольно замедляю шаг.
Зачем?
Какая-то идиотская, мазохистская часть меня хочет посмотреть. Убедиться.
Но уже через секунду я ненавижу себя за то, что поддалась этой слабачке. Нужно было просто идти, не останавливаться, просто закрыться в своем номере и… не знать.
Дверь его номера, в самом конце правого коридора, приоткрывается. Полоска света падает на темный ковер. Я замираю в тени, превращаясь в воришку. Даже как будто не дышу.
Из номера выходит женщина.
Та самая. Темноволосая, в облегающем шелковом платье-комбинации, которая так недвусмысленно поглаживала его ладонь на фуршете и так откровенно строила глазки. Она выходит неспешно, лениво, как нализавшаяся сливок кошка. Поправляет слегка растрепанные волосы. На ее губах - легкая, чуть размазанная, удовлетворенная улыбка. На прощанье бросает мимолетный, почти интимный взгляд на закрывшуюся дверь и уходит в противоположном направлении, к лифтам.
Даже если замечает мое присутствие - никак не дает это понять.
А я просто… стою и смотрю. Чувствую, как внутри что-то обрывается. Тихо и надрывно, как обычно лопается струна.
Домыслы моего воспаленного ревностью воображения не выдерживают никакой конкуренции с реальностью.
Это… рвет.
Осознание свершившегося факта - все конечно.
Замена мне найдена - и, конечно, не первая. Просто очередная. Кто бы его осудил, что он просто берет то, что само плывет в руки?
Кровь в мох венах медленно превращается в ртуть.
Ни боли, ни обиды.
Ничего.
Только тяжесть под кожей, как будто все, что меня отрезвило и убило одновременно, кости вывезти не в состоянии.
Как дохожу до своего номера - не помню. Как открываю дверь, захожу внутрь - словно в тумане. Мир сужается до номера, который больше напоминает склеп.
В душе горячая вода хлещет по коже, но не согревает. Я тру тело мочалкой до красноты, пытаясь смыть с себя этот липкий день, но невозможно оттереть то, что не снаружи, а внутри.
Потом ложусь на холодные накрахмаленные простыни в чужую пустую кровать. Смотрю на идеально белый потолок, но вижу там ее - выскальзывающую из номера с выражением довольной кошки на лице. У меня была такая же улыбка после наших выходных? Провожу по губам тыльной стороной ладони, пытаясь стереть даже воспоминания.