Ворочаюсь, перекладываюсь с боку на бок, но сон не идет. Кажется, еще минута, и тишина начнет просачиваться мне под кожу отравляя и лишая способности контролировать даже собственные мысли.
Поняв, что с каждой минутой бессмысленных попыток становится только хуже, поднимаюсь, набрасываю пиджак на ночнушку. Сую ноги в туфли и на всякий случай не смотрю в зеркало - не потому, что боюсь увидеть в отражении свой нелепый вид, а чтобы не наткнуться там на зареванного призрака.
Лобби-бар ночью - это совершенно другое пространство: шумное и суетливое днем - и гулкое, залитое приглушенным, интимным светом ночью. За длинной стойкой - одинокий бармен, с меланхоличным видом протирающий бокалы. Из динамиков льется тихий, тягучий джаз.
Но едва успеваю сделать пару шагов, как ногти медленно начинают врастать в пол.
Сначала просто инстинктивно, потому что глаза пока не до конца осознают, кому принадлежит вторая, единственная живая здесь кроме меня и бармена фигура.
Он сидит в глубоком кресле в самом дальнем углу, спиной к бару, и смотрит на город и дождь, который здесь в Берлине, ощущается колючим даже через стекло. Перед ним на столике - высокий стакан с прозрачной водой и долькой лимона.
Дубровский.
Я чувствую легкий укол злорадства - неужели брюнетка была настолько скучной, что после вечера с ней ему не захотелось отрубиться? А потом вспоминаю, что ему и со мной тоже одного раза было слишком мало. Что в конце концов первой засыпала я, даже если у нас с ним была всего одна ночь.
Сначала в ноги ударяет инстинктивное желание тихо уйти - Слава меня, кажется, не заметил. Но что-то - гордость, злость или отчаяние - подталкивают идти вперед.
Вскинув подбородок и с беззвучно мантрой «это ничего не значит» на губах, подхожу к бару и, стараясь не смотреть по сторонам, сажусь на высокий стул. Прошу бокал белого полусухого.
Бармен кивает - достает бутылку, звякает стеклом.
А я слышу - остро, отчетливо - как за моей спиной скрипнуло кожаное кресло.
Скорее ощущаю, чем вижу (потому что до сих пор ни разу не повернула головы) тяжелый, прожигающий взгляд на спине, где-то между лопатками. Но держусь изо всех сил, разглядывая ряды бутылок перед собой и собственное размытое отражение в зеркальной стене бара.
Бармен ставит передо мной изящный тонкий бокал с чем-то, что пахнет мускатом и оттенком яблока, но на языке ощущается кисло и терпко, вызывая желание поморщиться. С сухими винами у меня совершенно нет контакта, зачем заказала сегодня именно такое - не знаю, видимо, чтобы у моих вкусовых рецептором не было ни шанса вспоминать, как ощущается на языке совсем другой запах и вкус. Но упрямо делаю еще пару глотков, уже не смакуя, а просто глотая, так, чтобы они прокатились по пищеводу сухой волной и осели в желудке теплым камнем.
Я беру паузу, перевариваю вкус на языке и допиваю до дна. Вино превращается просто в жидкость безвкусную и пустую, как и все внутри меня. Стараюсь вернуть бокал на стойку максимально беззвучно, но стекло встречается с мрамором с каким-то отчаянным звяканьем.
Мне хочется оглянуться на Славу, потому что инстинктивно чувствую - он тоже поднялся.
Нужно сбежать - немедленно, пока все это не превратилось в катастрофу.
А что это, Майка? Любая ваша встреча лицом к лицу?
Я спускаю ноги с барного стула, поправляю несуществующую складку на ночнушке. Осознаю, как нелепо это выглядит со стороны, но сегодня со мной все невпопад, бессмысленно делать вид, что наша с ним первая встреча после долгой паузу и игнора, проходит безболезненно. Но я же упрямая, как осел - я играю, даже если у моего спектакля всего один зритель.
Выпрямляю спину, выхожу из лобби ровным четким шагом.
Чувствую на своей спине серебряный взгляд - тяжелый, как прицел снайпера. Но все равно не оборачиваюсь, хоть и трачу на это остатки своих сил. Весь свой пожизненный запас.
Двери лифта открываются с тихим шипением.
Делаю шаг внутрь. И в последнюю секунду, прежде чем створки начнут закрываться, Дубровский заходит следом.
Кабина лифта - маленькая, зеркальная клетка. Мы стоим в противоположных углах, как два бойца на ринге перед началом раунда. Ловлю свое отражение - бледное, с лихорадочным румянцем на щеках и поджатыми губами, потом смазанное ловлю отражение Славы - прищуренный взгляд, плотно сжатые челюсти.