Вспоминаю на своем теле шершавые ладони - грубые и нежные одновременно.
Мотаю головой, переключаю поток мыслей на работу, на важное заседание по «Синергии» по вторник, но в моменте случается дежавю - ощущение пальцев Дубровского у меня между ног. Такое сильное, что приходится до боли сжать колени и опереться плечом об стенку, чтобы не упасть.
Из душа вылетаю почти пулей, кое-как завернувшись в полотенце.
Набрасываю одежду. Пару минут хаотично трясу феном над волосами, просто чтобы с них не текло. Хватаю сумку, вылетаю к двери, только чудом не забыв вернуть на ресепшен ключ от шкафчика.
Перебегаю из одной двери в другую.
Поднимаюсь по короткой лестнице к лифту.
Замерзаю, как в игре «море волнуется раз…»
Слава стоит там, закинув на плечо спортивную сумку и короткий ежик его волос тоже выглядит мокрым.
Мы смотрим друг на друга ровно до тех пор, пока дверцы кабинки не расходятся в мягким приглашающим шуршанием. Я трусливо поглядываю в сторону лестницы. После дня ног переться на девятнадцатый этаж пешком…
— Я тебя не съем, - Слава вежливо, на шаг отступает, предлагая мне зайти первой.
Или, скорее, не оставляет выбора, потому что серебряный взгляд насмешливо предупреждает, что любое бегство будет выглядеть просто смешно.
Захожу внутрь.
Отодвигаюсь к левой стенке.
Слава просто заходит и становится рядом.
Нажимает кнопку.
Воздух становится трескучим - ощущаю это болезненное покалывание в ушах и на кончике языка.
С каждым метром вверх секс между нами кажется неизбежным.
Из того, что может делать больно, превращается в острую потребность.
Я снова сжимаю колени, пытаюсь даже дышать через раз, лишь бы не напитываться его слишком будоражащим запахом.
Двери расходятся в стороны.
Мы выходим.
Набираю в грудь побольше воздуха, мысленно как мантру повторяю «не смей меня трогать, Дубровский!»… но в заклинании нет необходимости: Слава спокойно сворачивает в сторону своей квартиры, открывает и закрывает дверь.
Я действую на автомате, повторяя его по шагам - ключ в замок, открыла, зашла, закрыла.
Бросаю сумку на специальную подставку. Пятками стаскиваю с ног кроссовки.
На кухне достаю из холодильника бутылку с соком и делаю пару обжигающих горло холодных глотков.
В голову бьются слова Вольской: «Он никогда никому ничего не прощает».
С чего я взяла, что стану исключением?
Глава двадцать первая
— Я не буду урезать бюджет, - говорю я, расстреливая Резника взглядом, который стырила из арсенала Форварда. - Ни на копейку.
Пятницу, за час до конца рабочего дня, я провожу в зале для совещаний, на рассмотрении бюджета на следующий квартал. И с тех пор, как Форвард каким-то образом заткнул Резнику рот, это первый раз, когда генеральный позволяет себе смотреть в мою сторону. И даже что-то говорить. Хотя ничего нового и оригинального он так и не придумал - все сводится к жалким попыткам дергать меня за нервы. Он прекрасно знает, что это ничего не даст, поэтому кусает уже скорее от бессилия. А меня его придирки просто забавляют. Как итог - Резник уже минуту трясет челюстью, пытаясь (спойлер - херово) держать лицо «решалы» перед остальными ТОПами, пока я размазываю его убийственными контр-аргументами.
Все-таки я благодарна Форварду за то, что за эти месяцы он помог мне закалить нервную систему куда более серьезными собеседниками, на фоне которых Резник выглядит просто не страшным хулиганом.
Жаль, что так же хорошо мои нервы не адаптируются к тому «маленькому факту», что я уже несколько месяцев живу рядом со Славой и мы, по закону подлости, продолжаем регулярно сталкиваться - в зале, на площадке, возле лифта и даже в том маленьком ресторанчике в соседнем доме, куда я люблю ходить завтракать в выходные. Каждая наша встреча продолжает больно саднить за ребрами и ни одна не обходится без того, чтобы я не допускала трусливую мысль о бегстве. Наверное, я бы даже поддалась ей, если бы не стремительная продажа старой квартиры. Так что теперь бежать мне некуда.
Когда все заканчивается и я задерживаюсь, чтобы собрать со стола документы, Резник тоже не спешит выходить. Ждет, пока мы останемся вдвоем. Я ловлю взглядом выходящего последним Соколова, и тот, поняв мой молчаливый намек, оставляет дверь широко открытой.
— Ваши покровители хорошо вас натаскали, Франковская, - говорит он, нарочно выбирая именно такую, обезличенную формулировку.
— ПокровитеЛИ? - Нарочно делаю ударение на последний слог. И, не дождавшись никакой ответной реакции, качаю головой. - Резник… просто не начинай, если даже фамилию его произнести не можешь.