Я стою, прижатая спиной к холодной стали, Слава – напротив, в метре от меня. Его грудь тяжело вздымается, ноздри раздуваются. Глаза похожи на холодные серебряные лезвия – острые, готовые искромсать меня на куски.
— Ну? – цедит он сквозь зубы. - Я слушаю. Ты же на самом интересном остановилась, Би.
Я дрожу. Не от страха – от адреналина, от смеси гнева, обиды и какой-то дикой, неуместной радости от того, что он – здесь, настоящий и злой. Потому что злость – это тоже чувство, в отличие от безразличия, с которым я почти смирилась.
— Ты же мог просто сказать… что Кира… - Я пытаюсь говорить, выжать из совершенно идиотской ситуации хотя бы остатки рациональности, но снова капитулирую. Теперь это все действительно выглядит максимально нелепо, с какой стороны не посмотри.
— То есть претензия к тому, что я не выстелил ковровую дорожку в свою личную жизнь? – Он усмехается. Зло, без тени веселья.
— Нам нужно разъехаться, - зачем-то – я правда не знаю зачем! – говорю я. – Если бы ты сказал, что… все было бы гораздо проще.
— О да, Би. Ведь вся жизнь вертится исключительно вокруг тебя и твоего комфорта! Я ведь не могу жить здесь, потому что мне тоже нравится вид – а только исключительно чтобы позлить тебя. Больше мне ведь заняться нечем.
— Я просто больше… не хочу думать… - Всхлипываю, запрещая себе реветь. – Не хочу видеть, как к тебе ходят разные… Киры!
Кажется, я впервые за много месяцев говорю настолько откровенно, даже если мои слова и обиды звучат до жути наивно и смешно. Я сама его бросила. Сама отпустила и обставила это так, будто мне плевать – а теперь выкатываю претензии, почему ему нужно прятать своих подружек, чтобы не тревожить мой долбаный хрупкий внутренний мир.
Дубровский делает шаг ко мне – я инстинктивно вжимаюсь в дверь.
Он не кричит. Он говорит тихо, но каждое слово бьет точно куда нужно.
Ему даже не нужно стараться прицеливаться – он слишком хорошо знает меня, изучил душу вдоль и поперек.
— Кира? Ты, блять, серьезно? Сама придумала эту историю, сама в нее поверила, а теперь обвиняешь меня?! Какое тебе вообще дело, Би, с кем я сплю, с кем живу, с кем я, твою мать, дышу?! Ты же сама все решила! «Секс и одни выходные»! Помнишь? Или напомнить?!
Его слова вонзаются мне под кожу раскаленными иглами.
Бьют по самому больному.
Сказанная мною когда-то ложь, возвращается бумерангом. Боже, если он чувствовал тогда хотя бы маленькую толику этой боли…
— Это было… - Пробую защититься, но голос срывается. Что я собиралась сказать? Не знаю.
Я просто хотела защитить тебя… Я просто не видела другого выхода для нас...!
— Что «было»?! - рычит Слава, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую до боли знакомый запах его кожи - все такой же родной, необходимый, сводящий с ума. – Ты мне даже сделать ничего не дала, Би! Сама решила, что это хуйня и ничего не значит. Ладно, я же послушный щеночек – пошел на хуй, чтобы не тревожить твои грандиозные планы на этот мир! А теперь ты заявляешься ко мне и требуешь, чтобы я не тревожил твои личные обидки на то, что моя жизнь, оказывается, не остановилась после того, как ты выпнула меня из своей?! Ты серьезно?!
— Я не хотела… - Равно всхлипываю, потому что слезы, которые я продолжаю держать последними усилиями, начинают душить и перекрывают горло. Чтобы я не сказала – это будет максимально глупо и нелепо. И уже все равно ничего не изменит. Господи, где были мои мозги, когда я шла к нему?!
— Чего ты не хотела?! – Слава зло усмехается, колечко в его нижней губе дергается как курок. – Превращать нас во что-то большее?! О, ну это я уже и без твоих королевских объяснений понял, Би!
— Я тебя защитила! – ору на всех парах. Мысленно пытаюсь заткнуть себе рот, но в душе такой раздрай, что я больше не контролирую ничего – даже собственное тело. – У меня не было другого выхода!
— Защитить?! - Он отшатывается, смотрит на меня, как на сумасшедшую. А потом начинает смеяться. Страшным, надрывным смехом. – Защитить? От чего?! От себя?! Какого черта ты вообще решила, что лучше знаешь, что мне нужно?!
Я мотаю головой, упрямо толкаю дверь спиной, но она не поддается.
— Отец тебя отлично надрессировал, Би! – Слава подступает ближе, загоняет в ловушку. – Теперь ты тоже думаешь, что есть две реальности: одна – твоя, другая – неправильная. И что ты имеешь святое право распоряжаться другими, подгонять их под свой стандарт «правильности».
Я закрываю уши руками.
Не могу это слушать.
Ты же ничего не знаешь, Дубровский… Ничего. Не. Знаешь!
— Замолчи… пожалуйста, замолчи… - выставляю вперед ладонь, чтобы остановить его натиск, уберечь свои и так уже почти раздолбанные границы. – Я хочу уйти. Это бессмысленный разговор…