Костяшки на правой сбиты в кровь. Кожа лопнула, запеклась темной коркой, вокруг - припухлость и синяки. На левой – пара неглубоких царапин, но в целом как будто ничего серьезного.
Беру его правую руку в ладони, осторожно, боясь причинить боль.
— Господи, Дубровский… - В глазах предательски щиплет.
— Ерунда, - он морщится, пытаясь убрать руку. – Лед приложу, и пройдет. Зубы у этой суки оказались крепче, чем я думал. Но не настолько, чтобы остаться с ним до старости.
Меня передергивает от этой фразы, но я молчу. Главное – Слава здесь.
Он поднимает голову, оглядывает коридор. Взгляд падает на вешалку, и я знаю, что он сразу же замечает там чужое кашемировое пальто.
Замирает. Его тело под моими руками мгновенно напрягается, превращаясь в камень.
— Это что? – Голос падает на октаву ниже.
Он переводит взгляд вглубь квартиры, откуда льется теплый свет и запах шоколада.
Форвард выходит из кухни. Окидывает его оценивающим взглядом.
— Привет, сын, - говорит крайне спокойно, как будто бывает тут каждый день.
Слава смотрит на отца, потом на меня. Потом снова на отца. В его глазах - недоумение, смешанное с раздражением.
— Что ты здесь делаешь? - спрашивает, не двигаясь с места, но мышцы буквально каменеют – это заметно даже через одежду. Считывается в позе.
— Пеку печенье, - невозмутимо отвечает Форвард. – Твоя женщина была расстроена, что пострадал десерт. Пришлось спасать ситуацию.
Они смотрят друг на друга. Напряженно. Как два волка из разных стай, встретившиеся на нейтральной территории.
Я чувствую, что должна вмешаться. Срочно.
— Твой отец… учил меня, как печь твое любимое печенье с трещинками.
Слава переводит взгляд на меня, видит мой умоляющий вид. Видит, что я цела, что я спокойна (почти). И медленно выдыхает. Напряжение уходит из его плеч.
— Ладно, - бросает. - Печенье так печенье.
— Иди в ванную, - говорю я, мягко подталкивая его в нужную сторону. - Я сейчас приду. Нужно обработать руки.
Он бросает последний, тяжелый взгляд на отца и уходит.
— Я присмотрю за печеньем, Майя, не беспокойтесь, - небрежно бросает Форвард, как будто его такой «теплый прием» ни разу не смутил. Привык, наверное. – Идите, Вячеславу вы нужнее.
Я благодарно киваю и несусь в ванную.
Слава сидит на бортике, опустив голову. Уже стянул куртку, и с задумчивым видом разглядывает свою разбитую руку.
Я опускаюсь перед ним на колени.
— Давай сюда, - говорю тихо, но твердо, чтобы и не думал спорить.
Он не сопротивляется.
Я осторожно обмываю ссадины теплой водой. Слава только раз сдавленно шипит сквозь зубы, когда вода впервые касается открытых ран.
В аптечке только перекись. Господи. Ну почему, почему я не купила нормальный хлоргексидин?! Ему же больно будет!
— Терпи, - шепчу, доставая флакончик, пока сама тяжело и нервно вздыхаю за двоих. - Сейчас будет щипать.
Выливаю маленькую порцию. Пена поднимается белой шапкой, шипя и немного пузырясь. Я дую на ранки, стараясь облегчить боль. Слава не издает никаких звуков, никак не отсвечивает боль. Я шмыгаю носом. Один раз. Второй.
Слава поднимает мою голову за подбородок здоровой рукой.
— Эй, - говорит мягко, наклоняясь чуть ближе. - Ты чего, Би? Плачешь?
— Нет, - вру ненарочно, а просто потому, что… Вытираю слезу плечом. - Просто… больно же. Тебе.
— Мне не больно, Би. – Дубровский улыбается, и эта улыбка, хоть и уставшая, но уже привычно теплая и наполовину расслабленная. - Мне охуеть как хорошо. Давно мечтал это сделать.
— Ты не должен был… - начинаю я.
— Должен, - обрывает не грубо, но безапелляционно. – Давно надо было.
Он наклоняется еще ниже, прижимается лбом к моему лбу.
— Послушай меня, Би, - от его снова почему-то как будто простуженного голоса по коже мурашки. – Тебе больше не о чем беспокоиться. Эта тварь… этот кусок дерьма больше никогда к тебе не приблизится. Я ему очень доходчиво объяснил. На языке, который он понимает. Он, может, и не сдохнет, но в сторону нашей жизни теперь даже смотреть будет бояться.
— Да плевать мне на Резника! - вырывается у меня. Я роняю ватный диск. - Плевать! Я за тебя беспокоилась! Я чуть с ума не сошла, пока тебя ждала!
Он смотрит на меня. Внимательно. С улыбкой. С любовью.
— Я мужчина, Би, - озвучивает очень просто и без пафоса. – Это моя обязанность. Защищать свое. Защищать тебя. Всегда. Привыкай.
Когда целует в нос – у меня снова предательски щиплет в горле.
— Единственное, о чем тебе стоит беспокоиться, - теперь его голос становится низким, бархатным, а в глазах вспыхивают знакомые, горячие искры, - это о том, как ты будешь выдерживать мою тушу в постели сегодня ночью. У меня адреналин пиздец зашкаливает.