— Ты невыносим, - вспыхиваю - но мои руки уже тянутся к его плечам. – У тебя рука болит.
— У меня есть вторая, - усмехается Слава, демонстративно обнимая меня ею буквально как стальной цепью. - И еще кое-что, что абсолютно в полном порядке. Хочешь проверить?
— Дубровский! – Я не сильно толкаю его в плечо, но сама уже смеюсь сквозь остатки слез.
— Иди ко мне, Би. - Тянет меня вверх, усаживая к себе на колени. - Печенье подождет. Отец подождет. Весь мир подождет. Мне нужно тебя поцеловать прямо сейчас, а то сдохну.
Когда через десять минут возвращаемся на кухню, в воздухе висит густой, одурманивающий аромат шоколада и ванили. Он настолько плотный, что кажется, его можно поймать ладонью. Этот запах странным образом диссонирует с запахом перекиси водорода на руках Славы и с ледяным спокойствием сидящего за нашим столом Форварда.
Он уже вытащил противень из духовки. Печенье - темные, потрескавшиеся полусферы - дымится на решетке, источая уют, которого в этой ситуации быть просто не должно.
Слава останавливается в дверях, оценивает столешницу – бутылку, два наполненных стакана и третий, пустой. Молча подходит, берет виски в здоровую руку, вертит, изучая этикетку, хмыкает. Плещет себе щедрую порцию - на два пальца, не меньше.
— У нас вино есть, - говорю тихо, пытаясь разрядить обстановку, которая снова начинает искрить. – И… шампанское в холодильнике.
Слава зыркает на отца – Форвард отвечает ему идентичным тяжелым взглядом.
— Вино здесь не поможет, Би, - кривит ртом, поднимая стакан и делает большой жадный глоток.
Вижу, как дергается его кадык, как он морщится, когда обжигающая жидкость проходит по горлу. Я знаю, что с алкоголем мой Дубровский на «вы», но, наверное, сейчас ему это нужно, чтобы успокоить зверя внутри. Чтобы не наговорить отцу «приятностей».
Форвард тоже поднимает стакан. В его взгляде нет ни тени сентиментальности, но есть что-то похожее на… уважение? Или, скорее, на удовлетворение от того, что «проект» работает исправно.
— С Днем рождения, сын, - говорит сухо и коротко. Без пожеланий счастья, здоровья и прочей чепухи, которая между ними звучала бы как ложь.
— Спасибо, - так же коротко бросает Слава. Смотрит не на отца, а на виски в стакане. Делает еще один глоток.
Между ними - пропасть. Годы молчания, обид и манипуляций. Но сейчас, в этот странный вечер, над трупом (фигурально выражаясь) нашего общего врага, они как будто все-таки стоят на одном берегу.
— Чай? - Чувствую себя пытающимся удержать равновесие канатоходцем. - К печенью?
— Было бы неплохо, — кивает Форвард. Он снова садится на стул, принимая свою привычную, расслабленно-властную позу.
Я суечусь у чайника, расставляю чашки. Слава прислоняется бедром к подоконнику, наблюдает за отцом исподлобья, хмурый, но уже не такой напряженный. Как будто не может поверить, что это просто семейный визит, а не что-то больше.
Честно говоря, я тоже в это не верю – это точно был бы далеко не первый День рождения сына, который он пропустит. Что такое особенно случилось сейчас? Славе двадцать девять, даже не круглая дата.
Взгляд Дубровского то и дело возвращается ко мне, читаю в нем немой вопрос: «Ты точно в порядке?». Едва заметно киваю и улыбаюсь: «Когда ты рядом – все всегда в порядке».
Мы пьем чай. Едим печенье, которое, к моему удивлению, оказывается божественно вкусным - тягучим, горько-сладким, тающим во рту.
— Майя, - Форвард отставляет чашку. Его тон меняется. Исчезает «домашняя» нотка, появляется деловая сталь. - Раз уж мы все здесь, и разобрались с… текущими проблемами. Я, собственно, хотел обсудить один насущный вопрос.
Я напрягаюсь – вот оно, то, ради чего Форвард сегодня появился на пороге нашего дома.
Слава тоже слегка прищуривается. Наши с ним мысли, очевидно, схожи.
— Вы уволились из NEXOR, - констатирует Форвард, - отказались от должности генерального директора, которую Орлов – спорим? – чуть ли не за шиворот вам пихал.
Слава вскидывает брови. Я слегка виновато морщусь. Я озвучивал свое решение уволиться, но о том, что на второй чаше весов лежала должность первого после собственников человека в кампании, не говорила. Не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым.
— Я отказалась, потому что к тому моменту уже приняла решение, Павел Дмитриевич.
— Очень благородно. – Но в его исполнении звучит это скорее снисходительно. – И глупо, потому что ценные кадры не должны пропадать, а вы, Майя, несомненно, уникальный экземпляр.