Мои колени сами собой сжимают его бедра.
Я снова вздрагиваю, когда твердый как камень член выразительно толкается мне в промежность.
Я так отчетливо помню, как это - когда между нами ничего нет.
Когда он… господи, так офигенно натягивает.
Он прав, Майка… Признайся уже - тебе хочется поебаться, именно с ним, именно в такой формулировке.
Не сразу понимаю, почему мычу, когда он вдруг разрывает поцелуй, и я, как зачарованная, протестующе тянусь следом, пытаясь вернуть обратно его язык. И этот офигенный стальной шарик - влажный и скользкий.
Слава ухмыляется, челка немного нависает ему на глаза, когда он без стеснения опускает ладонь мне между ног.
— Чулки, Би… - На секунду мрачнеет. - Ты приехала сюда из офиса?
Не понимаю, к чему этот вопрос, по как послушная куколка - киваю.
Ответ ему, очевидно, приходится по душе.
Пальцы - настойчиво, нагло, выше, по резинке.
Я вздрагиваю, втягиваю губы в рот, чтобы сдержать очевидный нервный вдох, когда нажимает поверх белья. Нажимает - как будто точно знает, как именно мне нужно.
— Мокрая, Би, - снова шепчет мне в губы. - Пиздец какая мокрая… Фрэндзона, да? Я до сих пор не поставил тебя раком только потому, что это и правда не самое подходящее место.
— Ты больной. - Зачем я снова это сказала?
— А ты не сдвигаешь ноги, - довольно усмехается, продолжая гладить меня пальцами - по кругу, по скользкому, насквозь промокшему белью, как будто хочет втереть в меня собственную вагу. - Но если кивнешь… натяну тебя прямо здесь - и пошло все на хуй.
Я мотаю головой, но это движение больше похоже на согласие. Я ничего не могу сказать. Я могу только дышать. Или пытаться дышать.
— Трусиха, - посмеивается Слава.
Отрывается от моих губ, но лишь для того, чтобы впиться поцелуями в шею, в ключицу, в очень-очень чувствительную кожу за ухом. Его щетина царапает, оставляет на коже огненные следы. Я запрокидываю голову, подставляясь под его ласки, и проклятый разоблачительный стон все-таки прорывается наружу.
Он не может меня здесь тронуть.
Не может - и я не знаю, радует меня это или расстраивает.
Но он может говорить. И говорит.
— А если бы кивнула, Би, - прищелкивает языком, пока пальцы выкручивают из меня очередную порцию надрывных стонов, - я бы тебя пиздецки натянул. Потому что… знаешь? Ебать тебя так сладко…
Эти грязные, пошлые, сводящие с ума слова, как будто долбаные предварительные ласки.
Прелюдия, которая не хуже секса.
Каждое слово - как прикосновение, как проникновение, от которых внутри все плавится и течет.
Я всхлипываю, сжимаю его плечи.
Это слишком. Это невыносимо.
Я почти у грани, и сейчас мне плевать, что мы в женском туалете, он не закрыл дверь на защелку и в любую минуту сюда могут войти.
А потом Дубровский отстраняется. Резко, почти грубо.
Я с трудом открываю глаза. Мир плывет.
Слава смотрит на меня. Его дыхание все еще тяжелое, в серебряных глазах полыхает похоть. Он медленно проводит большим пальцем по моим распухшим, зацелованным губам.
— Вот, - в хриплом голосе звучит мрачное, собственническое удовлетворение. - Вот теперь ты выглядишь как надо.
Я смотрю на свое отражение в зеркале за его спиной. Растрепанные волосы, пылающие щеки, приоткрытые, влажные губы, на которых размазался блеск. Я выгляжу так, будто меня только что… да. Именно так.
Как иллюстрация к зарисовке «за секунду до оргазма».
Мне кажется, это настолько очевидно, что будет понятно каждому кого я встречу, как только выйду за дверь.
Пока Слава любуется плодами своих стараний, мои пальцы сами находят в сумочке помаду. Яркую, вызывающе-красную. Я всегда ношу ее с собой, на всякий случай.
Вот как раз на такой случай.
Во мне просыпается злая, дерзкая сучка.
Одним резким движением провожу стиком по губам, и, прежде чем Дубровский успевает среагировать, подаюсь вперед и впиваюсь поцелуем в его шею, прямо под челюстью, а потом - в белоснежный воротник рубашки, оставляя на нем яркий, жирный, вызывающий след.
— Вот теперь и ты выглядишь как надо, - отзеркаливаю его наглость.
Он слегка отклоняется, изучает свое отражение в зеркале.
Красивые губы кривятся в усмешке. Довольной. Хищной.
Как будто я все сделала правильно, и он даже пальцем не пошевелит, чтобы это стереть или спрятать.