Мысленно еще раз желаю Резнику сдохнуть от икоты.
— На выходных мама с ними сидит, - продолжает сестра, будто оправдываясь. - Говорит, они скучают. Спрашивают, где мама. А я… я просто валюсь с ног. У меня нет сил даже сказку им на ночь прочитать. Я плохая мать, да, Май?
— Нет, Лиль, прекрати так даже думать. Ты не плохая мать. Ты просто очень уставшая женщина, которая пытается выжить.
Сестра молчит. Слышу, как она всхлипывает - тихо, почти беззвучно.
— Ладно, - говорит она через несколько секунд, пытаясь взять себя в руки. - Не буду тебя грузить своими проблемами. Ты звони хоть иногда. Просто так.
— Буду, - обещаю я. И я знаю, что это не пустые слова.
Я кладу трубку и несколько минут просто сижу, глядя в никуда. Чай в заварнике давно остыл.
Взросление - это всегда больно. Иногда - невыносимо. Не уверена, имела ли я право поступать с ней так, хотя угрызений совести не чувствую все равно.
Но точно знаю, что сегодня, впервые за много лет, говорила со своей сестрой. Настоящей.
Глава девятая
Конец мая обрушивается на город удушающей, плавящей асфальт жарой.
Я просыпаюсь в пять утра в субботу, без будильника, подгоняемая нетерпеливым, почти детским предвкушением. Последние несколько дней были похожи на затишье после шторма. Совещание, на котором Юле и, частично, Резнику, устроили разбор полетов, было фееричным. На этот раз солировал Кирилл, и я даже слегка удивилась, когда из из осторожного бюрократа он вдруг превратился в безжалостного инквизитора. Кирилл методично, пункт за пунктом, разложил всю схему, предоставив неопровержимые доказательства Юлиной вины. Она пыталась оправдываться, плакала, взывала к сочувствию, но ее жалкий спектакль ни на кого не произвел впечатления. Особенно жалко она выглядела на фоне Резника, который, почуяв, что запахло жареным, тут же отрекся от своей протеже и начал топить ее с таким рвением, будто она была его злейшим врагом. Пытался выйти сухим из воды, но ему тоже досталось - Орлов, не особо подбирая выражения, отчитал его, как нашкодившего школьника, за потерю контроля и создание в компании атмосферы, в которой подобные интриги стали возможны.
Юлю уволили одним днем, по статье, которая навсегда закроет ей дорогу в любое приличное место.
Я больше ее не видела.
И, на удивление, не чувствовала ни злорадства, ни триумфа. Только «галочку» напротив пункта - я от души напихала Григорьевой в панамку, причем - совершенно законным способом.
Я быстро принимаю прохладный душ, вышвыриваю из головы бывшую подругу, потому что сегодня и завтра - два дня, которые я хочу посвятить только… нам. Мне и Славе.
Потому что сегодня мы едем в Бугаево.
Слава позвонил вчера вечером. Предупредил, что заедет рано - в семь, пока еще не так сильно жарит солнце и сказал, чтобы ничего не брала - он меня «танцует».
И вот я, нарушая его железное «ничего не нужно», стою на своей кухне в пять тридцать утра и пеку пирог. С клубникой и ревенем: нашла рецепт в интернете, и теперь моя квартира наполнена густым, сладким ароматом выпечки, который смешивается с запахом свежесваренного кофе. Я укладываю еще теплый пирог в плетеную корзину, добавляю туда контейнеры с сырниками, свежие ягоды, термос с кофе. Маленький бунт. Хотя скорее просто способ показать, что я я не хочу быть «просто пассажиром».
Перед тем, как лечь спать, я все-таки не удержалась и загуглила это загадочное «Бугаево». Поисковик выдал лишь пару скупых строчек: «небольшой населенный пункт, тупиковая дорога, озеро». Никаких баз отдыха, никаких достопримечательностей. Ничего. И от этой неизвестности мое любопытство разгорелось еще сильнее - куда же все-таки он меня везет?
Я знаю, что Дубровский до чертиков пунктуален, поэтом за пару минут до назначенного времени спускаюсь вниз.
Ровно в семь во дворе раздается знакомый рев мотора, но сегодня Слава не на байке. У подъезда притормаживает его брутальный «Патриот», на фоне изящных иномарок моих соседей выглядящий, как дикий зверь в зоопарке.
Слава выходит из машины. На нем - простые серые шорты-карго и черная футболка, которая обтягивает рельефные мышцы. На ногах - все те же «Конверсы». Он выглядит расслабленным, по-летнему небрежным, и от этого - еще более притягательным.
Видит меня, с корзинкой в руках, и на его лице появляется знакомая, дразнящая усмешка.
— Я же сказал, ничего не нужно, Би, - ворчит, забирая у меня корзину, которая в его руках кажется почти невесомой. - Ты совершенно не умеешь слушаться.