Мы паркуемся у старого деревянного мостика через ручей. Слава хватает из багажника плед, мою корзину с пирогом и бутылку вина. Я несу корзинку с черешней, чувствуя, как сарафан предательски липнет к бедрам - жара делает ткань почти невесомой, и я ловлю взгляд Дубровского, когда подол опять задирается, пока я шагаю по высокой траве.
— Би, я за твои ноги душу продам, - хмыкает, недвусмысленно лапая их взглядом. - Тормоза у меня работают не как у «Ниндзи», имей ввиду
Впервые в жизни у меня вдруг не хватает слов чтобы как следует огрызнуться, потому что от смущения горят щеки, а его недвусмысленно облизывающий нижнюю губу язык — как спичка, поджигающая остатки моего собственного терпения.
Когда я соглашалась на выходные с ночевкой, я, конечно, знала, что у нас может дойти до секса. Но мое собственное странное смущение и практически не сходящий с лица румянец, стали для меня полной неожиданностью.
Еще немного - и я правда забуду, кто из нас старше, боже!
Пока я отчаянно воюю с рефлексией на тему возраста, Слава расстилает плед на траве, в тени огромного дуба, где поле тянется до горизонта, а овцы, пушистые, как облака, лениво жуют траву.
— Что? - Он с любопытством следит за тем, как я разглядываю их, практически не моргая.
— Впервые вижу живую овцу, - признаюсь без тени стыда.
— Не советую подходить ближе, Би, - посмеивается Слава, мягко, но настойчиво придерживая рукой мой нетерпеливый порыв. - Во-первых, тут как минимум пара охранников.
Присматривается, а потом, встав сзади, кладет руки мне на плечи и мягко поворачивает, указывая пальцем немного влево, где из травы торчат высокие собачьи уши. И еще одни - праве, на этот раз - лохматые, и как будто насторожено повернутые в нашу сторону.
— Ладно, поняла, - стремительно ретируюсь ему за спину, откуда все-таки делаю пару снимков на телефон. - А во-вторых? Они кусаются?
— Нет, Би, они просто крайне специфически… пахнут.
Дубровский морщит нос, а потом тянет меня на плед.
Я сажусь, поджав ноги, наблюдаю за тем, как достает бутылку розового вина и пару пластиковых стаканчиков.
— Ты же не пьешь за рулем, - дразню, приподнимая бровь, когда он наливает вино и протягивает мне.
— Не пью, - кивает, и наливает во второй минералку из маленькой бутылочки. Откидываясь на плед, подпирает голову рукой. - Но ты пей, Би. Тебе нужно расслабиться, а то ты немного нервная. Или это я тебя так завожу?
— Самоуверенность его боялась, - декламирую с легким нарочитым театральным пафосом. Делаю глоток. Вино терпкое, греет горло, и напряжение действительно медленно тает. - Может, это овцы так меня заводят. Они милее тебя.
— Серьезно, Би? - Он смеется, и этот звук пробегает по мне дрожью. - Если я буду блеять - это как-то приблизит нас к точке кипения?
Я пихаю его локтем, и он валится на плед, притворно хватаясь за бок.
Мы болтаем, жуем черешню, и я ловлю себя на том, что смеюсь громче, чем нужно. Громче, чем всегда. Его шутки, взгляд, рука, которая изредка случайно касается моей, когда Слава тянется за ягодой - все это как ток, который то остро бьет прямо в грудь, то мягко пульсирует под кожей.
Я даже не замечаю, как начинаю рассказывать ему про свое детство, про то, как мечтала быть певицей и мучала папу, заставляя записывать на микрофон мои бесконечные караоке, а он - про то, как сбежал из дома в девять лет, потому что притащил с улицы грязную старую собаку, а отец не захотел ее забрать. Голос Дубровского становится тише, серьезнее, когда он открывает еще один кусочек души - про то, что в благополучном семействе Форвардов все было совсем не тем, чем пыталось казаться.
Сумерки опускаются незаметно, окрашивая поле лиловым. Я лежу на пледе, глядя на небо, где за густыми серыми облаками почти не видно звезд.
Слава рядом, его плечо почти касается моего.
Пальцы тянутся к его ладони, он переплетает их с моими.
Слава резко переворачивается на локтях, нависает надо мной.
Голова начинает кружиться, но не от вина, а от того, какими темными становятся его серебряные глаза, и как странно сумасшедше смешивается его собственный запах с росчерками молний где-то над головой.
— Бииии… - растягивает мои имя шепотом, - знаешь… ты пиздец какая красивая, когда расслабляешься.
Я протягиваю руку, чтобы убрать непослушные пряди с его лба, но они снова падают.
Хочу сказать, что я такая только с ним, но слова тонут в горле, а тело дрожит, как от озноба.
Он открывает рот… вижу, что что-то говорит, но его слова заглушает сумасшедше громкий раскат грома, а через секунду на наши головы обрушивается ливень.