Мы оба замираем на несколько секунд, привыкая к этому ощущению.
Теснота, жар, пульсация. Я чувствую его внутри так сильно, что от натяжения покалывает кожа.
— Блять… - выдыхает мне в губы. - Блять… Би…
И начинает двигаться.
Грубо, быстро, яростно. Он не занимается со мной любовью - он меня трахает.
Так, как я хотела. Так, как мне было нужно.
Каждый толчок - как пронзающий все тело удар тока. Я шире - насколько позволяет машина и сиденье - расставляю ноги, отвечаю на его движения своими - жадными, нетерпеливыми. Навстречу.
Окна машины запотевают, мир за ними исчезает, полностью растворяется в потоках дождя.
Есть только мы, наши тела, стоны и скрип кожаных сидений.
— Моя блядская испорченная Би… - рычит, и его бедра с силой вколачиваются в мои. - Пиздец, ты охуенная…
Ускоряется, его движения становятся рваными, отчаянными.
Член растягивает меня, заполняет до предела, и это так остро, что я прикусываю губу до крови. Машина тесная, мои колени цепляются за сиденье, но Слава крепко держит меня за бедра, насаживая на себя, как игрушечную.
Я всхлипываю на первой сладкой судороге, в ответ на этот звук Слава вгоняет глубже, до синяков сжимая бедра в ладонях. Шепчет мне на ухо грязные, пошлые слова, описывая, что он чувствует, что еще хочет со мной сделать. И я отвечаю ему тем же, сбрасывая с себя последние оковы стыда и приличий.
— Мой Дубровский… мой… мой… - стону, утопая в его напоре.
Он смеется, низко, по-звериному, и ускоряется.
Моя грудь подпрыгивает, сарафан сполз до талии - вижу по его взгляду, как ему это заходит. Голодно целую, впиваясь в его губы, и «штанга» снова сводит с ума, катаясь по моему языку. Слава хватает меня за волосы, оттягивает голову назад, его зубы впиваются в мою шею, оставляя обжигающие следы. В ответ мои ногти вонзаются ему в плечи.
Он качает сильнее, рвущим напором.
Я чувствую, как волна подбирается к самому краю, как все тело начинает дрожать в предвкушении. Слава приподнимает мои бедра ладонями, держа на весу - и толкается снизу, сам, в таком решенном ритме, что мой оргазм взрывается за считанные секунды.
Меня рвет на части.
Я кончаю, выгибаясь в сладких судорогах, мой крик тонет в гудящем за окнами ливне.
Дубровский вздрагивает, следуя за мной - каменеет внутри, вбивает в меня свой собственный оргазм глубокими короткими толчками.
Мы замираем, тяжело дыша, и дождь барабанит по крыше, как аплодисменты.
— Би, - Слава целует меня в висок, и его голос наполняется мягкостью, - ты, блять, нереальная.
Я тихо смеюсь, прижимаюсь к его груди, и знаю, что этот момент, мокрый, грубый и нежный одновременно - целиком и полностью наш.
И он абсолютно идеальный.
Глава десятая
Я просыпаюсь от… непривычной тишины.
Не от той, городской, которая на самом деле - просто замаскированный шум, пропитанный гулом машин и далекими сиренами. А от глубокой, обволакивающей, как теплая вода.
Открываю глаза и несколько секунд просто лежу, не понимая, где я. Вместо привычного потолка моей спальни - высокая темная деревянная балка. Вместо стены с картинами - огромное, от пола до потолка, панорамное окно, за которым - серая стена дождя.
Капли монотонно стучат по крыше и по деревянной террасе, глухо стучат по темной глади озера. Жара, слава богу, спала, и даже воздух на кончике языка ощущается сладким.
Идеально. Все просто идеально.
Я поворачиваю голову. Место рядом со мной пусто, но подушка все еще хранит вмятину от его головы. Жмурюсь, секунду не очень активно борюсь с чувствами, а потом зарываюсь в нее носом, вдыхаю аромат ртом и по телу разливается волна ленивой, тягучей нежности.
Сейчас я одна, но я не чувствую себя одинокой. Впервые за много-много лет.
Потягиваюсь - и все тело отзывается тихой, ноющей болью. Мышцы на бедрах, на животе, в плечах… гудят, как после изнурительной тренировки.
Боже.
Подтягиваю Славину подушку под себя, укладываюсь на нее грудью и мысленно посмеиваюсь. Кажется, вот это и называется «затраханая под завязку».
Вчерашний вечер и ночь вспыхивают в памяти не отдельными картинками, а сплошным, пульсирующим потоком ощущений.
Мы врываемся в дом, мокрые, смеющиеся, жадные друг до друга. Его поцелуй у стены, от которого подкашиваются колени. Душ, где горячая вода смешивается с паром, нашими стонами и его грязными, сводящими с ума словами. Потом - кухня. Мы, голые, хохочущие, моем под краном черешню, и он, прижав меня сзади к столешнице, снова берет меня, медленно, глубоко, так, что ягоды сыплются из моих ослабевших пальцев на пол.