Я смотрю на спящего Кирюху, и сердце сжимается от жалости.
— Вчера? - переспрашиваю не просто так. Насколько я помню из его рассказов - в правдивости которых у меня нет ни единой причины сомневаться - Сашка воевал с ней даже за право провести с сыном хотя бы час. И то - под ее строгим надзором. А теперь - оставила на сутки? - И… она как-то это объяснила?
— Она просто исчезла. - Он снова достает сигарету, но не закуривает, а просто вертит ее в пальцах. — Не отвечает на звонки, на сообщения. Дома ее нет. Я не знаю, где она, Майя. И я, блять, не знаю, что делать.
Замечаю в его глазах растерянность. И какую-то отчаянную, мужскую беспомощность, из-за которой хочется его обнять.
— У меня рейс завтра днем, Пчелка. - Он с трудом выдыхает воздух через стиснутые зубы. - Я не могу его отменить. Я пытался найти няню, обзвонил все агентства. Но я, понимаешь… я… не могу оставить сына на несколько дней с совершенно чужим человеком. Кирилл и так напуган, не понимает, что происходит. Я не прошу тебя взять его, Пчелка - я знаю, что ты занята. Но, может, у тебя есть кто-то знакомый? Всего на пару дней. Потом я поменяю график и… как-то все это разгребу.
Сашка замолкает на полувдохе, как будто собирался сказать его много всего, но взял себя в руки. Вижу, как напряжены его плечи и буквально кожей чувствую, что он на грани.
В моей голове проносятся десятки вариантов. Но все они - не то. Сашка прав, я не могу взять Кирилла к себе - я сама пропадаю на работе с утра до ночи, тем более - завтра, когда у меня «свидание» с парочкой министров. Наташа? У нее Катя, свои заботы. И ремонт полным ходом, насколько я знаю.
Как бы я ни старалась найти альтернативу единственному пришедшему на ум варианту, ее просто нет.
Достаю телефон, нахожу номер, который не набирала уже несколько недель.
— Мам? Привет. - Выдерживаю паузу, когда слышу ее встревоженный немного сонный голос. - Прости, что так поздно. У меня к тебе очень большая просьба.
Быстро, сбивчиво, объясняю ситуацию, стараясь вежливо игнорировать ее всплывающие тут же вопросы - про Сашу, про Юлю, про Кирилла. Почти жду упреков, в духе: «Вспомнила о матери, неблагодарная?!» Но она молчит. А потом спокойно и деловито, как будто я попросила полить цветы, говорит:
— Конечно, привозите. Постелю ему в твоей старой комнате. Ужин у нас остался. Дети же не виноваты, что родители…
На этот раз ей все-таки хватает деликатности промолчать.
Если честно, я все равно слегка оглушена ее реакцией. Хотя примерно понимаю, почему так, и какие надежды зажглись в ее сердце. Мать видит в этом не мою помощь другу, а шанс на то, что мы с Сашей - которого она до сих пор обожает и считает самой невосполнимой потерей - снова будем вместе.
— И… что она сказала? - Сашка смотрит с волнением, тоже прекрасно в курсе дела характера своей несостоявшейся тёщи.
— Поехали, - стучу ладонью по двери его машины. - Мои родители о нем позаботятся.
Он выдыхает с таким облегчением, как будто я только что сотворила чудо.
Я сажусь на переднее сиденье. Саша - за руль.
В салоне так тихо, что слышно посапывание Кирилла. Когда на повороте с него сползает плед, переклоняюсь через сиденье, чтобы поправить, и чувствую легкую грусть, когда он, как бы невзначай, во сне трется щекой об мою ладонь. В душе зреет нехорошее предчувствие насчет Юли, но я всеми силами душу в себе эту мысль. И ту, другую, подсказывающую, что я как раз очень даже в курсе причины ее «загула». Хотя, какая к черту причина может быть, чтобы просто вышвырнуть на сутки ребенка?
По дороге к родителям мы почти не разговариваем. Тишина в салоне машины больше не кажется напряженной или враждебной; она стала другой - хрупкой, наполненной невысказанными словами и общей тревогой. Я смотрю на проплывающие за окном огни, но боковым зрением вижу, как Саша снова и снова берет в руки телефон. Экран вспыхивает, освещая его сосредоточенное, осунувшееся лицо. Он набирает один и тот же номер, ждет, а потом с глухим, бессильным вздохом кладет телефон обратно на панель. Он не говорит ни слова, но я вижу, как напряженно сжаты его челюсти, как подрагивают пальцы, стискивающие руль. Он искренне беспокоится о Юле. И я, на удивление, не чувствую ни тени злорадства. Только какое-то странное, отстраненное сочувствие. И держу свои комментарии при себе. Сейчас не время для вопросов и уж тем более - советов, о который Григорьев и так не просит.
Мы паркуемся во дворе моего детства. Старые, разросшиеся яблони, качели, на которых мы с Лилей когда-то долетали до самого неба, а потом - украдкие Сашкины поцелуи, когда он возвращал меня домой после кино. В последний раз мы были здесь вместе… когда я носила на пальце маленькое колечко, с которым он попросил меня быть его женой. Как будто в прошлой жизни.