Hornet: Ты позавтракала?
Я: Конечно, как ты сказал — яичница, бекон, тосты с крем-сыром и помидорами, и целый протеиновый батончик!))
Он, конечно, не уточнял, что именно я должна съесть перед таким важным событием моей жизни, но пару раз настойчиво попросил не идти на голодный желудок. Я улыбаюсь. Как маленькая, ей-богу.
Hornet: Умница)
Я: Кстати, ты вообще первый и единственный, кто знает, что я собираюсь сделать.
Hornet: Спасибо за доверие, Хани. Можно обнаглеть и попроситься быть первым, кому ты покажешь своего паразита?))
Я секунду медлю.
Мы договаривались — точнее, это был мой ультиматум — не заходить на территорию личных фото. Шершень ни разу его не нарушил, хотя я бы сильно кривила душой, если бы сказала, что мне ни разу не хотелось увидеть еще хотя бы одно его фото, пусть даже в полной экипировке и без возможности узнать в лицо.
Но я вполне могу просто сфотографировать часть руки в отражении в зеркале — это даже не селфи.
Я: Договорились, Шершень — тебе покажу первому)
Нашу переписку перебивает Кирилл. Он подсаживается рядом с планшетом в руках.
— Рисунок я видел, Шершень все скинул. Сейчас на месте подгоним под руку, и потом — в бой. — Он говорит спокойно, ровно, как хирург перед операцией. Никакой мишуры, никакого сюсюканья.
На экране и правда мой паук: с бутылочкой вместо тельца, с биркой в форме черепа. Он все еще прекрасен. Даже как будто успел стать лучше за прошедшую ночь.
Кирилл предлагает пару правок — дорисовать кусочек паутины, чтобы рисунок не висел в воздухе, немного деталей на самом тельце-бутылочке, чтоб сделать ее более реалистичной, добавляет детали на лапы. Быстро и явно со знанием дела, штрихами, которые на моих глазах делают рисунок еще более живым. Объясняет, как лучше сменить перспективу, чтобы рисунок идеально вписался в анатомическое положение руки. Я слушаю, киваю и все еще не могу поверить, что все это происходит по-настоящему.
Когда все готово, я сажусь в кресло и закатываю рукав свитера до самого локтя. Шершень посоветовал надеть что-то такое, чтобы не было тугой резинки на манжете и ткань не плотно соприкасалась с кожей.
Кирилл распечатывает рисунок на специальной пленке, пару секунд разглядывает мою руку, а потом прикладывает ее к коже. Контур ложится просто идеально. Заполняя все свободное пространство от локтя до запястья. Я отмечаю, что нижние паучьи лапки будут видны буквально даже если немного задерется ткань блузки, а значит, скрывать это долго точно не получится. Хотя… прямо сейчас мне вообще хочется ни черта не прятать, а носить с гордостью. «Как заявление», — слышу в голове слова Шершня, но почему-то снова простуженным «дубровским» голосом.
— У тебя красивые руки — рисунок ляжет хорошо, — говорит Кирилл и специальным маркером подправляет детали контура на моей коже, где они немного смазаны. — Будет «играть» как живой.
Я смотрю на свои руки. Всю жизнь они были просто… руками. Рабочими. Помнящими клавиши ноутбука, документы, телефоны. Но сегодня они станут чем-то другим. Моя кожа наконец скажет что-то за меня.
Кирилл показывает, как мне поудобнее сесть в большое черное кресло, куда я со своим ростом взбираюсь по подставочке. Укладываю руку на маленький приставной столик.
— Последний шанс сбежать, — говорит Кирилл, пока готовит машинку. Улыбается уголком губ. — Шучу.
— Я столько лет мечтала… — Мой голос почему-то превращается в шепот. — Если не сегодня — то когда?
— Тогда поехали. — Он включает машинку. — Постарайся не напрягать руку, хорошо? Сначала будет контур, это не больно, как будто царапины.
Первые звуки. Вибрация. Жужжание. И потом — укол. Не боль, а давление, что-то пульсирующее и почти интимное. Я вдыхаю глубже, чтобы не пропустить ощущения. Не хочу от них прятаться — хочу их чувствовать.
Кирилл работает точно, не спеша. Говорит редко, но каждый раз — по делу. Уточняет, как ощущения. Подсказывает, когда будет особенно чувствительно. Но я почти не замечаю — внутренний восторг громче, чем дискомфорт.
Когда переходим к проработке бирки с черепом, я почти смеюсь — это очень необычно и так круто. Смотреть, как на коже сначала появляются бесформенные штрихи, потом — цвета, полутона и тени. И вдруг до конца осознать, что это останется на мне навсегда.