Я поднимаю голову и вижу свое отражение в гладкой панели напротив. Она не зеркальная, скрадывает черты и цвет лица, хотя я и без подтверждения чувствую, что покраснела. Но главное — я абсолютно точно вижу там прикушенную улыбку. Которую хочу сдержать, но не могу.
— Ты в своей любимой самодовольной стихии, Шершень, — все-таки выдавливаю из себя реакцию на его откровенное признание.
— А ты только что дала мне «зеленый» свет, Би.
От того, как он произносит мое прозвище, мягко тянет живот.
— Мы вообще-то коллеги, Владислав Павлович, — не могу придумать ничего, кроме этого дурацкой шутки.
— Если причина только в этом — я завтра уволюсь, Би.
— Японцы будут счастливы.
— Еще бы — я же повезу к ним охуенно красивую девочку.
— Разогнался, — смеюсь, блин. Да, просто смеюсь, потому что это так в нашем духе — обмениваться полу-шутками и приглушенными намеками.
И это его «девочка» почему-то совсем не режет, а как будто стирает «плюс пять лет в мою пользу».
— Я люблю гонять, Би, ты ведь уже в курсе, — он подхватывает и тоже хрипло смеется.
— А сейчас у тебя ломка, потому что до открытия мотосезона еще минимум пара месяцев?
— Кто-то углубился в вопрос, Би? Да, ломает страшно.
Я должна бы чувствовать стыд за то, что вот так легко добровольно спалилась, что читала про мотоциклы, байкеров, смотрела видео про его здоровенный черный, похожий на адского зверя байк. Фактически призналась, что интересовалась им не только как безликим участником нашего виртуального книжного клуба.
Моя мысль не успевает залететь дальше, потому что я слышу в динамике гудок параллельного вызова. На секунду убираю телефон от уха, вижу имя «Потрошитель» на экране. Делаю вдох.
Сбрасываю, на секунду прикрываю глаза и снова возвращаюсь к Дубровскому.
— Шершень, прости, я сейчас… уже должна идти.
— Конечно. Наряжайся для своего лучшего в жизни вечера.
— Я пойду в «конверсах», — нарочно подчеркнуто фыркаю. — Решила последовать очень умному совету своего приятеля по книжному клубу.
— Отличный выбор, Би, сам их люблю, — он отзеркаливает с такой же легкостью в ответ. Хотя на мгновение мне кажется, что я слышу разочарованный вдох, но уверенности в том, что это не плод моего воображения, нет.
— Я верну тебе деньги за…
— Стоп, Би, — он так категорично перебивает, что мой рот автоматически послушно закрывается. — Можешь не соглашаться на свидание, можешь раздумывать, стоит ли нам и дальше общаться, можешь сама придумать удобный тебе формат, Би, но, блядь, по яйцам моим не топчись, хорошо?
Я чувствую себя ужасно неловко, хотя его слова скорее направляют, чем отчитывают.
И, господи, кому я говорю про деньги? Он сейчас зарабатывает втрое больше меня!
— Прости, Дубровский, я не хотела по святому. — У меня все-таки вырывается нервный смешок.
— Я могу тебе написать, Би? Позвонить? Когда ты будешь свободна.
Нам определенно нужно поговорить. И не в переписке.
— Дашь мне свой номер, Шершень? Я наберу, когда буду готова.
— Считай, что он уже у тебя.
— Мне уже правда пора. — «И хоть ты этого не видишь, мои пальцы сейчас сильнее сжимают телефон, потому что страшно, что после этого разговора все рухнет».
— Не забудь попробовать тунца-татаки, Би.
Я кладу трубку первой.
Смотрю на него несколько минут, пока экран не оживает входящим от Шершня.
Он прислал номер телефона.
Я копирую, заношу в телефонную книгу, раздумывая, как подписать. Шершень? Дубровский? Слава? Несмотря на то, что я нашла в себе силы признать, что давно «видела» за словечками Шершня реального Дубровского, соединить их в одно пока все равно сложно.
Подписываю «Шершень», сохраняю.
Разглядываю цифры в номере, хотя в них нет ничего необычного, просто хаотичный набор без «модных» красивых сочетаний.
Хочу написать ему сообщение, подать сигнал, что все нормально, но почему-то палец просто висит над экраном отправки. Пустое поле в нашем новом формате немного пугает.
Или не будет ничего нового?
Глава двадцать пятая
В стейк-хаус я приезжаю чуть раньше всех. Не потому что хочу, а потому что мне нужно пять-десять минут на то, чтобы убедиться: я в порядке. Что я не сверну обратно к машине и не смотаюсь домой под шумок — переодеваться в то, что всем кажется частью моего образа, привычное и соответствующее.