— Пытаюсь побороть ее упрямство, — говорит, кивая на кофемашину.
— Она просто требует особого подхода. — Становлюсь рядом, проверяю, все ли правильно и дарю ему заслуженный «палец вверх». — У тебя все получилось. И даже кокосовое молоко нашел.
— Прости, пришлось совершить рейд на твой холодильник.
— Боюсь, за это ты должен быть казнен — никто в мире не должен знать, что у меня там мышь повесилась.
— Ну, дохлой мыши я не видел, — Сашка проводит пальцами по нижней губе, пытаясь спрятать улыбку. Получается так себе. — Но у тебя, там, кажется, колония живых организмов на камамбере подняла восстание и скоро захватит мир.
Я так благодарна ему за то, что он не возвращает разговор обратно к Юле.
Понимаю, что это немного (или все же сильно?) по-страусиному — прятать голову от проблемы, которая сама по себе не рассосется, но сейчас у меня ровно «ноль» моральных ресурсов разбираться с этим сейчас. Потому что — это очевидно — придется принимать резкие и тяжелые решения, но когда я буду готова — рядом точно никого не должно быть.
Даже Григорьева.
Я беру чашку, разглядываю воздушную пенную «шапочку» сливок и делаю первый глоток.
— У тебя получилось, — выношу свой вердикт.
— Я старался, — в карих глазах появляется мальчишеская гордость. Сашка на секунду замирает и с осторожностью добавляет: — Ты раньше вроде бы любила капучино, Пчелка
Я киваю и опускаю лицо в чашку. До сих пор хорошо помню, как мы пили кофе по утрам на крошечной кухне нашей съемной квартиры. Помню, как Сашка учил меня разбираться в степенях обжарки, чем арабика отличается от робусты и эфиопии. Не хочу, чтобы он видел, как эти воспоминания подкрашивают мои щеки румянцем.
— А ты любил двойной эспрессо, — тихо отвечаю я, делая еще один глоток. — Чтобы хоть как-то продрать глаза после ночных полетов.
— Ничего не изменилось, — соглашается Григорьев.
— Ну… — Я убираю чашку и беру в управление своей вредной кофемашиной в собственные руки. — Только плюс десять лет и у меня, кажется, уже есть первая седина и морщины.
— Майя…
— Есть хочешь? — резко перебиваю. Хорошо знаю его голос, когда он становится таким тихим и твердым одновременно. Таким же голосом он однажды сделал мне предложение, а потом — рассказал про них с Юлей. И совсем недавно — про развод. Малодушно не хочу даже пытаться угадывать, о чем Сашка собирался поговорить в этот раз. Не готова.
— Предлагаешь устроить акт каннибализма над разумной сырной плесенью?
— Там точно должно быть что-то не настолько… живое, — посмеиваюсь и показываю подбородком на ящик справа.
Сашка достает оттуда упаковку соленых крекеров.
— Целый пир. — Подбрасывает ее в воздухе, прежде чем передать мне.
Наши пальцы соприкасаются на оглушительно шелестящей упаковке. Легкий, случайный, но очень осязаемый контакт.
Это не сексуальный разряд.
Это… узнавание.
Старый, глубоко спрятанный электрический ток нашего прошлого.
Я быстро отдергиваю руку, чувствуя, как подрагивают пальцы и горят уши. Григорьев наверняка тоже это почувствовал, потому что свои руки пихает в карманы брюк, как будто наказывает.
— А еще у меня есть банка копченого тунца — с ним можно съесть вообще все, даже картон, — усмехаюсь я, чтобы скрыть неловкость.
Сашка без стеснения шарит по ящикам, находит первую подходящую вазочку и высыпает туда печенье.
Отламываю крекер, кладу в рот. Сухо. Но помогает занять руки и рот.
Григорьев делает глоток кофе, смотрит на меня. Взгляд останавливается на моем лице, на волосах, собранных в небрежный пучок, на домашней пижаме. И хоть я абсолютно одета и мой вид находится на противоположной стороне значения слова «сексуальность», я все равно чувствую себя немного… голой.
— Ты сегодня по-другому выглядела, Пчелка, — говорит он, и в его голосе нет желания порассуждать на тему такой метаморфозы, только констатация факта. — Счастливее. Спокойнее.
Его слова попадают точно в цель. Потому что именно так я себя чувствовала еще сегодня утром, когда надевала кеды и удобный костюм, и бежала за своей мечтой. И даже сейчас, хоть от того настроения не осталось совсем ничего, я все равно ловлю отголоски того счастья.
Жаль, что испачканного.
— Подумала, что иногда стоит делать исключения и выбираться из своего идеального образа, — посмеиваюсь, чтобы это не звучало слишком уж драматично и пафосно.